Конкурсы
«Arka-Fest» Барселона
«Arka-Fest» Барселона
Открытый конкурс научно-фантастических рассказов на тему «Космос и человек: изучение, освоение, выжи
Открытый конкурс научно-фантастических рассказов на тему «Космос и человек: изучение, освоение, выжи

Женская долька

11Художник - Нино Чакветадзе

 

 

- А все почему? – Анна скручивает тряпку, из тряпки начинает вытекать вода, словно грязные слезы. – Потому что доля наша такая – женская. Даже не доля, - она вытирает пот со лба тыльной стороной ладони - Долька. Маленькая, грустная, апельсиновая. Ты апельсины ела когда-нибудь? Я вот и не помню, когда. Помню, что вкусно, но мало. Так и женщина. Ее всегда мало. Больно быстро мы кончаемся. Нет, не так, - она удивленно смотрит на меня, - гляди-ка, что получилось. Больно быстро – это ж, получается что? И больно и быстро. Кончаемся. Вон оно как. 

Анну у нас в цеху не любили. Меня тоже не любили, но за другое.

Анну не любили за то, что скрытная. Ходила на работу, ходила, живот ее рос, рос, на вопросы и шутливые тычки кулаками в бок не отвечала, хмурилась непонимающе,  наклонялась пониже к своему ведру. 

Цех наш считался блатным, блатным и чистым, работа была хоть и тяжелая, но непыльная, всего у нас работало двадцать женщин, с Анной уборщицей – двадцать одна, и был при нас один мужик – одноногий Франц Лемец. 

Мы его за глаза звали Лемец-Немец, он действительно был немцем, из семьи сосланных в свое время в Воркуту поволжских немцев, правую ногу потерял в мирное время - мальчишкой на путях баловался.

Был он по-мужски красив, строен, зол, время от времени зыркал на суетящихся вокруг него баб из-под толстых бровей, перекатывая по губе папироску, за станком сидел развалисто, культю прятал в завернутую штанину, а протез его начищенный до блеска, с новыми скрипящими кожаными ремешками, стоял рядом, будто одноногий оловянный солдатик.

Анна в конце концов сделала сама себе дома аборт.

Так потом женщины наши рассказывали.

Живот ее опал.

То есть сначала ее нашли на автобусной остановке, чуть на замерзла насмерть.

Она дома себе что-то ТУДА засунула, как шепотом просвистела мне в ухо Танька Зайцева, а потом на работу пошла, как ни в чем ни бывало.

До остановки дойти успела, а потом кровотечение открылось. Еле спасли.

Живот ее потом опал, ребеночек, конечно, умер. Или он был еще не ребеночек? Я тогда толком про это не понимала, молодая совсем была, шестнадцать лет, после школы в институт не поступила, пришла на завод, нежный домашний ребенок – кудри, ямочки, глаза, какие там аборты, боже сохрани.

Анне той зимой исполнилось сорок, и она казалась мне глубокой старухой.

Если Анну не любили за скрытность, то меня за то, что книжки на рабочем месте читаю.

И вовсе не во вред работе, правда.

Но читала, да. Приходила раньше всех, уходила позже, обеденный перерыв проводила в раздевалке с книгой и бутербродом.

Это было - как воздух. Толстой  заглушал грязного цвета слова, которые с удовольствием вылетали из накрашенных женских ротиков. Между ними задыхались союзы, скукоживались междометия, редкие прилагательные испуганно жались к спинам стеснительных глаголов. Толстой, спрятанный в моем рюкзаке, мучительно краснел по восемь часов в день.

Почему-то, когда матерился Франц, каждое слово выскакивало круглым и задорным, катилось и попадало в единственно верную лунку, чтоб тут же и позабыться, а из женских ротиков вылезали какие-то каракатицы и долго не могли найти себе места, неприятно слонялись по цеху, оставляя после себя запах дешевых, давно высохших духов.

Нас с Анной в цеху не любили.

Из-за этой всеобщей нелюбви несчастливая женщина ко мне в какой-то момент времени как бы притулилась. Как собака какая. А несчастливость ее была чем-то вроде родимого пятна. Не стереть, не закрасить, ни под одеждой не скрыть.

Анна чуть видела меня – даже лицом светлела, помню. Хотя долго была синюшного цвета после аборта этого. Лицом светлела и, хоть слово, а скажет.

Она слово, а я ей отвечу.

Другие женщины Анну после того случая сторонились. Будто она прокаженная какая. А некоторые шептали в спину: ,,Шлюха,,

Это все из-за ребеночка, который так и не родился.

Я же про него старалась не думать, когда Анну видела. Потому что если бы думала, то наверное тоже не смогла бы на нее смотреть и отвечать не смогла бы. 

И это было бы совсем уж невыносимо, потому что с ней и так никто не разговаривал, а еще потому, что через полгода она повесилась, и самое страшное, что никому ее не было жалко кроме меня.

Женщины так и говорили –Туда ей и дорога. 

Не все, но Зойка-то уж точно говорила. А Зойку даже Лемец-Немец побаивался. И не только потому, что Зойка была его жена. А потому, что у Зойки было черное сердце. Некоторые называли ее сердце характером. 

- Ох, ну у Зойки и характер. Не сахар. Но зато правильная она. И правду любит в глаза говорить. В глаза - не за глаза. Честная, значит.

Мне тогда, да и сейчас, не особо было понятно, что это за штука такая – характер. А про сердце было очень даже ясно. Только поглядишь в глаза, сразу видно, какого цвета у человека сердце.

Взять Анну эту. У нее сердце было серым. Мышиным. Не того цвета озорного, что у мышки-полевки, чуть с пестрыми пятнышками в глазах. А робкого, бледно-мышиного, что у случается у зверька в мышеловке. 

Зойкино же сердце было однозначно черным. А честным или нет – этого я не знаю. 

- А все почему? – Анна скручивает тряпку, из тряпки начинает вытекать вода, словно грязные слезы. – Потому что доля наша такая – женская. Даже не доля, - она вытирает пот со лба тыльной стороной ладони - Долька.

Знаешь, - и тут ее голос переходит на шепот. - Он ведь мне обещал, что ребеночка признает. У него-то самого ребеночка нет. Эта самая Зойка, она же бесплодная. А я сильная, я хорошего ребеночка выношу, вот увидишь. И он увидит. А мне многого от него не надо. Лишь бы навещал нас иногда. Про деньги - молчу. Я ведь, не смотри на меня, что такая, я ведь гордая. Поможет - хорошо, нет, с голоду не помрем. У меня, чай, помощник есть. Сынок старший. Ему уже пятнадцать. Хочешь фотографию покажу?

Она роется в нагрудном кармане, достает помятый нерезкий снимок.

На фотографии худой, как жеребенок, подросток, коленки наружу, будто кадыки. Смотрит старательно в объектив, глаза серьезные, рот улыбается.

- Муж мой умер давно. Пил он. Мы с Антошкой одни. Ему еще год в школе учиться, потом, бог даст, работать пойдет, полегче нам будет. У меня руки-то вон, от этой тряпки, совсем гниют.

У Анны была экзема, сильно запущенная, перчаток в цеху не было, я тогда посмотрела на ее руки и подумала, что минимум восемь часов в день человек испытывает боль и что это неправильно, и что...

- Анна, вам надо сменить работу.

Она смотрит на меня сердито. 

- Не могу я сменить работу. Где мне еще на Франца моего любоваться? Зойка его ни в жисть от себя не отпустит. Вон он какой мужик. Видный. 

- А знаешь, - она заговорщески наклоняется еще ближе, я чувствую запах пота и еще чего-то незнакомого, может, это уже ребеночком пахнет? - Мне иногда кажется, что если ему ребеночек-то понравится, может он и сам от нее уйдет. А? Как ты думаешь?

Мой жизненный опыт ограничивается десятью годами школы и тысячами прочитанных книг. Мой жизненный опыт трусливо молчит.

Я жалко улыбаюсь и неопределенно киваю.

Анна набрасывает тряпку на швабру.

- Жалко только, что век женский недолгий такой. Десять лет от силы. Я после тридцати уже и не помню себя молодой.   Больно быстро мы кончаемся, понимаешь? Ох, только бы выносить здоровенького, чтоб понравился ему. Отцу-то. Только б выносить.

Откуда стало известно, что Анна беременна от Франца, неизвестно. Многие догадывались, дошло и до Зойки.

Один день Зойка пришла на работу злая, растрепанная, с видом победительницы.

Подошла к Анне, выхватила половую тряпку из ее рук и давай хлестать по лицу, хлестать, да приговаривать.

- Ах ты, тварь, тварь, тварь.

А остальные слова были непечатные, и я вам их говорить не буду.

Франц уволился, рассказывали, что перешел на работу в школу, трудовиком.

Телефонов тогда было мало, адреса его Анна не знала. 

И так получилось, что ее любимый исчез из ее жизни. Растворился, будто и не было.

То ли от этого, то ли еще от чего, но только она стала еще молчаливее, чем раньше.

Даже со мной почти не разговаривала.

Через пару недель ее нашли на остановке в луже крови.

А еще через полгода она ушла вслед за своим ребеночком.

 Нашла ли?

 

Телефон: