«Русский Гофман»
раздел ФЕСТИВАЛИ
Главная \ Проза \ Яков Каунатор (США)

Яков Каунатор (США)

тттт

Родом из Латвии. Здесь, в Латвии, родился, учился, работал, женился, обзавёлся детьми в количестве 2(двух) единиц. Иными словами, большую часть своей сознательной жизни провёл в Латвии. Из этой большей части - большую часть провёл в провинциальных городках. Трудовой стаж начался в 17 лет в почётной должности грузчика-упаковщика на одном из рижских заводов. По иронии судьбы трудовой стаж закончился в возрасте 62 лет в должности грузчика-упаковщика на крупном заводе города Лос-Анжелеса.

В этот отрезок - от 17 до 62 лет вместились: бригадирство в 17 лет(в бригаде были бывшие зеки, дембеля), вечерняя школа, институт, работа в сельских школах. Иногда работа в школе прерывалась диспетчерством на автобазе, инженером по мат.техснабу, инженером по технике безопасности, инженером по кадрам, всё же учительское призвание возвращало меня в школу. В США - с 1995 года. До выхода на пенсию в 2009 году работал на заводе, где дорос до должности помощника супервайзера(в переводе на понятный язык - помощник бригадира)

С уходом на пенсию появилась привычка биться головой о стену. Битьё головой о стену привело к тому, что с подачи моего друга Бориса Петровича Юдина занялся писательством.

Публикации: в журналах "Отражения", "Мост", "Край городов", "45 параллель", "Культурный слой"(РОССИЯ);

"Книголюб"(КАЗАХСТАН); "Зарубежные задворки", "Эдита", "Мастерская", "7 искусств"(ГЕРМАНИЯ); "Гостиная"(США).

В 2013 году в Торонто(КАНАДА)  издательством  Altaspera Publishing & Literary Agency опубликована моя первая книга "Голоса из прошлого"; в 2014 году в Германии в издательстве YAM Young Authors’ Masterpieces Publishing вышла вторая книга "Проходит жизнь как ветерок по полю ржи..."

 

 

 

 

 

Два рассказа о НЕЙ...

 

Смерть не страшна, с ней не раз мы...

 

Меж датами рожденья и кончины

     (а перед ними наши имена)

     стоит тире, черта, стоит знак "минус",

     а в этом знаке жизнь заключена.

                Эльдар Рязанов

 

Она пришла к нему под утро.  Он даже не почувствовал, когда она присела к нему на койку. Измученный двумя днями уколов, вливаниями да впрыскиваниями, всяческими химикалиями в виде таблеток да физиорастворов, он то ли дремал, то ли был в состоянии прострации. А после четвёртого инфаркта даже специалисты затруднялись бы определить нынешнее его состояние. Но дыхание, пусть хоть чуть с хрипотцой,  прорывалось из него, и лёгонькое одеяльце чуть вздымалось. На соседа его, на койке напротив, моложавого мужика, не по возрасту  "обрюхатившегося"и храпящего, она внимания не обращала.

Она всматривалась в лицо "своего" и вспоминала. Впервые она увидела его много-много десятков лет назад.

 Было это в маленьком провинциальном городишке. Эта ночь выдалась тревожной в их доме. Громко сказано: в их "ДОМЕ!" Это была халупа, примыкавшая стеной к их семейной "Коммэрции", хотя, можно было сказать и наоборот: халупа их семейной "коммэрции" примыкала стеной к их жилищу.Как и в "их ДОМЕ", так и "КОММЕРЦИЯ" - однако, громко было сказано. Скобяная лавка, торгующая сковородами, кастрюлями, вёдрами, гвоздями, стамесами да колунами и прочим хозяйственным "ширпотребом".

 

 Скажите на милость, кто будет в еврейском местечке каждый день бегать к вам в скобяную лавку, чтобы купить новую сковороду? Захаживали мужчины, чтоб обговорить новости, обсудить жизнь. Но стоило Моисею заикнуться, что - вот, нынче  сёдла он завёз, да хомуты, да вот топоры хорошие поступили. "Даа, - говорили мужики, - а Чемберлену, всё же палец в рот не клади,,," - с тем и расходились. Вот такая "коммерция" была у Моисея Гейкина.

Так вот, в эту ночь повитуха принимала роды у Сары Гeйкиной. Была глубокая ночь, а, вернее, ночь плавно переходила уже в утро, а дитё всё не торопилось являться на этот свет, словно размышляя: оно ему надо?

Моисей, творец данного произведения, изнемогал в ожидании на кухне, сидя на табуретке у стола, который приткнулся к широкому окну Моисей сжал ладони между колен и вся фигура его раскачивалась в каком-то нелепом ритме, и казалось, что голова совсем отделена от туловища и раскачивается совсем в противоположном ритме. Он замер в тот момент, когда из спальни донёсся расслабленный стон, за ним - всхлип и детский писк, а следом - радостный смешок повитухи - с сыночком тебя!

Моисей выдохнул, высвободил ладони, приблизил к себе тетрадь, лежащую на столе, дрожащим почерком стал записывать;

 "Августа дня 25-го в году одна тысяча девятьсот двадцать пятого у Моисея и Сары Гeйкиных родился сын Гиршеле."  Моисей посмотрел на настенные часы и дописал: "А было это в утро, в , 5 часов, 48 минут."

И Дом - халупой, и Коммерция - лавкой скобяной, но пришло, пришло в дом Моисея и Сары Гейкиных счастье в виде Гиршеле, а в бытности, ставшем Григорием Моисеевичем Гейкиным.

 

 

Дни выдались суетные, она едва поспевала склоняться над тем, что было недавно живой плотью, нервами, надеждами да помыслами. А теперь, теперь были её "жатвой"... Вот и сейчас, она едва ощутила разрыв, сопровождаемый острой болью, поспешила и уже склонилась, когда увидела: мальчишка лет пятнадцати - шестнадцати плакал. Даже не плакал - рыдал. Значит, значит, зря она спешила. Слёзы облегчают душу, и значит мальчишка нынче - не её жертва.

 От этой мысли ей стало легче. "Ну что ж, одной юной жизнью на Земле будет больше, а у неё одним грехом будет меньше... Да-да, ей ведь тоже приходится считать свои грехи, приходится отмываться, очищаться от людских проклятий за погубленные жизни..."

"Смерть вырвала из наших рядов бойцов и офицеров..." - ах, люди, люди, как же горазды вы свои грехи списывать на какую-то мистическую абстракцию... Вот и сейчас, у мальчишки на глазах "смерть вырвала из рядов жизни всю семью, отца Моисея, маму - Сару, братишку - Янкеля, сестрёнку Цилю. Бомбой разметало, пока он бежал от вагона за водой. РУКАМИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ ВЫРВАЛО ИЗ ЖИЗНИ СЕМЬЮ...  А мальчишка, мальчишка - разрыв с острой болью зарастёт и останется рубцом на всю жизнь.

И вот нынче сидит она на его койке и пристально разглядывает его царапины да рубцы. Вон, едва заметная царапина. Она даже улыбнулась, увидев её. Вспомнила: безответная любовь, и было ему тогда лет восемнадцать, кажется. А за царапинами - рубцы. Обиды да огорчения... Она смотрела на него и пыталась понять: жизнь-то его коротка, так почему же таких горьких зарубок много? И почему именно они оставляют зарубки, а что же остаётся от радости, от счастья?

И среди этих рубцов, зарубок, царапин - борозда, широкая, глубокая, с рваными краями.

 Борозда называлась Одиночество. Но она-то знала, что была, была семья у него, и дети были, и до внуков дожил. И - Одиночество внутреннее... Только сейчас она разглядела, что же так болело у него,  отчего так часть приходилось ей спешить на "разрывы"...

Время шло, стрелка на настенных часах поминутно вершила свой ход. Она же всё так и сидела на его койке, прислушиваясь к его дыханию. Онo участилось, и в этой учащённости она разглядела боль, страдания и мучения. Легко поднявшись, она подошла поближе к изголовью его больничной койки, рукавом своего одеяния она провела по его лицу. Дыхание его замедлилось, остановилось. Через какое-то время черты лица его заострились.

 

Настенные часы показывали 5 часов 48 минут утра. На спинке его койки висела табличка: "ГЕЙКИН  ГРИГОРИЙ  МОИСЕЕВИЧ, поступил в больницу 23 июля 1992 года".

 

 

ВЗЛЕТ

Жизнь Люси Шороховой уложилась в отрезок от крика "УАаа" в роддоме города Заречного, что на улице Железнодорожной, дом 27,  до прерваного вскрика "Не на.." в посёлке Вахтово в переулке, названия которого Люся так и не узнала.

У каждого человека  возраст начинается с того момента, когда в человечке рождается память:"А вчера мама мне "баюшку" вечером пела!".

Девочка Люся была уже "взрослым" человечком. Она помнила уже очень много. Имя своё, и даже фамилию свою знала. Помнила, что из двора выбегать нельзя, там по улицам машины ездят. Весною Колька из их двора маму не послушался, выбежал, а его машина сбила. Люсенька хорошо запомнила, как в их дворе на двух табуретках стоял гробик, а в нём Колька спал. Совсем белый-белый..,

Поэтому, когда папка сказал:

Люська, жди к Новому Году подарок! - она запомнила.

 И стала ждать Новый Год. Она уже знала, что Новый Год приходит со снегом, с ёлкой и подарками. И выглядывала каждое утро в окно, может, уже и снег выпал?

И ёлка уже была, она с бабой Надей её украшали, потому что мама как пропала два дня назад, так её и не было. Потому-то и украшали с бабой Надей. А так, конечно, всегда с мамой этими приятными хлопотами занимались. И вот Люсенька ждёт, когда баба ей скажет:

 - Внученька, а подай мне этот грибочек! - и Люся осторожненько достанет из коробки стеклянный грибочек, что уже год в вате покоился, и понесёт на вытянутых руках бабуле.

Дверь отворилась и вошёл сияющий папка со свёртком в руках, а за ним и мама.

 - Принимай, Люська, подарок - громким смеющимся и счастливым голосом сказал отец, кладя свёрток на большую их семейную кровать.

Люсенька побежала, взмахнув руками, словно птичка, собирающаясь взлететь.

 - Подарок! Подарок! Мы его сейчас под ёлку положим!

Бабушка рассмеялась, подошла вместе с Люсей к кровати и стала бережно "распаковывать" свёрток. В нём оказался сморщеный, неестественно красного цвета, к тому же писклявый  ребёнок. Звали этот "подарок" Витька. Так папа ей сказал.

"Раз подарок - так подарок" - решила для себя Люся. Ей нравилось пеленать Витьку, укачивать его в колясочке, напевая немудрёную песенку, однажды от мамы услышанную: "Баю-баюшки-баю, не ложися на краю. Прийдёт сереньки волчок, схватит Витю за бочок". И казалось ей, что это кукла, которую ей доверено  нянчить.

Маме Лене понравилось, как дочка управлялсь с "куклой" Витей. С тех пор и повелось:

 - Люся, покачай Витеньку!

 - Люся, перепеленай ребёнка!

Так и продолжалось до тех пор, пока Витя пешком под стол ещё мог ходить. А когда ему уже пригибаться приходилось, тут-то и началась для Люси школьная пора.

К ней она готовилась. Бабушка Надя много ей рассказывала про школу, буковки с Люсей разучивала по Азбуке. И даже показывала, как за партой надо сидеть. Всё было интересно. И всё же... Когда пришла в первый день нарядная, с красивым бантом и с цветами, смутилась страшно. Оказалось, в школе очень много детей! А она только своих, дворовых допреж знала, и тёти Кати, папиной сестры детей - Владика и Машу. Вера! Вера из соседнего двора! В её классе! И Люся прижалась к Вере, да и Вера всё к Люсе прижималась. Так и "прижались" друг к другу за одну парту. И до 8-го класса так и просидели, прижимаясь друг к другу и на уроке, да и на переменах.

В 6-ом классе, когда стали входить в "девчачий возраст", как и полагается в таком возрасте, завели каждая тетрадь толстую. Записывали в неё песни, как то: "Ромашки спрятались, поникли лютики...", а Люся ещё вписала и "Гляжу в озёра синие.." А ещё мудрые мысли философские писали:"Твоё сердечко мной украдено,я не верну его - я жадина!","люби,люби,но осторожно.Люби,не всех и не всегда. Не забывай что есть на свете.Измена,ложь и клевета."; "Я знаю, что у меня нет чувств, а ты мне их познай и я тебя никогда не отпущу..."; "Листья, осень, облака, я влюбилась в мудака." И к каждой мудрости рисуночек рисовали, соответственно образу. Кто знает, откуда обычай этот тетрадный пошёл. Бабушка рассказывала, что и она в школе терадку такую завела, стихи раные записывала. Иные и сейчас ещё помнит:"Белая черёмуха под моим окном принакрылась снегом, словно серебром."

 И, фотки, конечо же, любимых актёров. Самыми любимыми оказались Стриженов Олег, Кадочников, Ален Делон и Сергей Гурзо. А Люся себе ещё Фернанделя вклеила, за что Вера её отругала. Сказала, что не фиг в хорошую тетрадь всяких уродов вклеивать. А Люся Верке ответила, что на лицо, может быть ужасный, но зато добрый внутри! И артист он хороший! Потому что смешной и грустный одновременно! Чуть не посорилась с Верой... Но ничего, так до 8-го класса и продружили.

А дальше... "Разошлись наши пути-дороженьки..." Мама Лена сразу сказала: "Никаких средних школ! В ремеслуху пойдёшь, (профтехучилище, если по-модному). В кулинарно-пищевое училище! И профессия в руках, и всегда сыта будешь!"

А Вера в медучилище укатила, в соседний город.

И завела Люся уже другую, вернее, другие тетради, куда записывала для себя вcяческие рецепты. Одна тетрадь - для пирожных и тортов, другая - для супов, третья - для мяса-рыбы, и последняя - для салатов всяческих. Только и успевала тетрадки менять, только заполнит одну - приходится новую заводить.

А практические занятия проходили на дому к удовольствию мамы и восхищению бабы Нади и отца. Да и помощь в лице третьеклассника Вити была кстати. Бабушка причмокивала от удовольствия, а отец каждый раз весело восклицал:

 - Ага, Ленка, дождалась, что яйца курицу уже учат!

В конце 3-го курса отправили студентку Шорохову Людмилу Васильевну на практику в посёлок Вахтово, в городскую столовую. Хоть и недалеко посёлок, но ездить туда-обратно было и утомительно, и накладно. И выпросила коечку себе в общежитии. А на практике в столовой - каких дел? "Начисти картофель, нарежь морковь, нашинкуй капусты да свёклу!" Попробовала она сунуться со своими тетрадками к Марине Капитоновне, старшей поварихе. Но от той последовало руководящее указание из одного предложения да из трёх слов в повелительном наклонении. Ещё добавлено было:

 - Не подрывай мне блюмасспотр!

Странное слово Люсе пояснила посудомойка Глаша: "Блюмасспотр,- говорит, - это блюда массового потребления".

Но иногда, когда Марины не было, Люся из мяса, ещё не стёртого в фарш, делала и поджарку, и гуляши, баловала посетителей соляночкой. И тогда из залы доносился одобрительный гул и крики: -Добавки!

 

Паша Копылов ощутил мелкую противную дрожь ещё в вертолёте. И не то, чтобы холодно было - вахтовиков набралось много, надышали. А дрожь возникла в нём при воспоминании о прошедшей вахте, о работе, о вахтовиках да о бригадире. Возникнув, дрожь и не покидала его, пока не приземлились. И только он вывалился из вертушки, как помчался, побежааал к заветному, к магазинчику. К лавке он подходил уже спокойным, уверенны, шагом. Цель была рядом, вот за этой дверью. Распахнув дверь он вошёл в зал с несколькими отделами. В очереди, в ТОТ отдел он увидел Мишку Царёва, у того были отгулы, и потому не улетел с вертушкой, только что "выплюнувшую" Пашку. Они обрадовались друг другу и тотчас стали математически высчитывать, сколько им надо набрать, чтобы потом не  возникало "пожарной ситуации", в смысле "Не послать ли нам гонца?"

Надо было рассчитать точно, потому как приходилось ещё и Колю Кузякина учесть, который в данный мОмент жарил закусь в лице картошки на сале да с лучком.

Затарившись, они степенно, с чувством выполненного долга, отправились в общагу, где в  комнатушке ожидал их Кузякин, со сковородой дымящейся картошки.

И потёк тёплый, душевный разговор. О Женщинах. Вспомили Катьку-учётчицу, Мишка тут же прибаутку:

 - Катька-учётчица мужиков любила, завсегда их дразнила: Петьке дала, Ваське дала, а Паше нашему - не далаааа!

Похохотали, Миша тут вспомнил о письме, в котором одноклассница приглашала его в отпуск вернуться в их городок.

Уже доканчивали вторую поллитру, когда разговор плавно перетёк на производственную тему. Знающие люди свидетельствуют, что тема эта - явный признак третьей степени опьянения. Вспоминались и морозы, когда пальцы рук "стекленеют", и бригадиры с начальством, но пуще всего - бардак и с запчастями, и с условиями, и с закрытыми нарядами. Уже темнело, когда показалось им душно в комнате. Решили пройтись, "надышаться" перед сном. Они зашли за боковую сртену здания, здесь, в темноте, где вряд ли кто увидит, облегчили свои пузыри и отправились по улочке. Улица была неширокая, потому они втроём при расслабленной покачивающейся походке перекрыли её всю.

Первым её увидел Колька Кузякин.

 - Мужики! Вона, "мясо" идёт! - сообщил он обществу.

Мишка встрепенулся: - Где? Где?

Они остановились одновременно: Люся и друзья.

Увидев справа переулок, Люся свернула в него и мекими шажочками поцокала по тонкой наледи.

 - Куууда? - крикнул Колька и бросился за нею. А за ним и Мишка с Павлом. Мишка первый ухватил её за пальтишко, остановил, развернул к себе лицом. Тут и Колян подоспел, схватил её за воротничок, попытался поволочь её.

 - Ах, тварь! Ты кусаться? Пашка, бей её!

Павел осоловелыми глазами всё же углядел кусок кирпича. Сколько злобы было вложено в удар, сколько ненависти, он никогда потом не мог вспомнить. Вспоминал очень долго вскрик : "Не нааа...", прерванный его ударом.

 

Солнце вставало над посёлком. В поднимающемся тумане было оно каким-то расплывчатым, размытым. И свет его, ещё не раскалённого за день, был неярок, тускл. Начинался новый день.

День без Люси Шороховой.

 

*Влёт - термин, обозначающий охотничий выстрел во взлетающую птицу.

 

 

Новости
все

79389376_2845903445422739_6387343386856128512_o

25 января с 17.00 до 20.00 часов

Арт-Кафе Букiторiя Ул. Николая Лысенко,1, Киев

Вход свободный.

Презентация книги Тариэла Цхварадзе (Tariel Tskhvaradze) "До и после". События, описанные в этой книге – путь реального человека из криминала в большую поэзию. Почти мгновенное, непостижимое превращение героя из криминального авторитета в популярного поэта не имеет прецедентов в современной литературе.
Как будто Всевышний переключил тумблер в голове. Иначе, как Божьим промыслом, такое не назовёшь...
Повествование охватывает период с 1957-го года по сегодняшний день. Много места уделено 90-м годам. Оно насыщено сценами криминального характера, элементами лагерного и тюремного быта и основано на реальных событиях. Автор не понаслышке знаком с этой жизнью, поэтому повесть максимально правдива. В ней есть и любовь,
и юмор, и страдания и все революционные процессы периода «Перестройки».

Вот что говорит после прочтения книги Андрей Макаревич: «Мы познакомились с Тариэлом на фестивале поэзии в Киеве, и все эти годы я знал его как хорошего, зрелого поэта. Я и не предполагал за его плечами такого рода жизненный опыт, и эта книга стала для меня откровением. Она написана простым, „нехудожественным“ языком, а оторваться от нее невозможно. Удивительная история, удивительная судьба!».

10.01.20
Телефон: