«Русский Гофман»
раздел ФЕСТИВАЛИ

Стихи

Старшему. Мне в вину

Чем больше ты растешь, тем больше мне не сын.

Опять опрокинул графин… Полы мой, полумой.

Сейчас танцы и карате, в планах актерского мастерства секция,

Вчера заметила может уже не первую утреннюю эрекцию.

А дальше что? Возможно скоро, возможно будет

Какая-нибудь половая инфекция…

Поверь, что для меня это будет просто пипец и яд.

Пипец и я…

Где мой мишка, уроненный на пол, идущий по лесу и косолапый? Где зайка, брошенный на скамейке хозяйкой? Хоть и нет дождя, мой зайка, я все больше забрасываю, забываю тебя.

Моя неусидчивость. Моя находчивость, опрометчивость.

Отцовский тик, отцовский профиль. С отцом остаешься в прошлом.

У меня теперь новый папа и снова сына, и ему далеко еще до мужчины. Боже, как же пошло!

Вот она причина – далеко еще до почина. А ты уже на полпути.

Пока полупрости. Полупока, прости.

На крик братика бежишь голову сломя,

Прыгаешь через ступеньку, спотыкаешься, больно ногой ушибаешься.

Ошибаюсь я.

Вижу, как проступает знакомая гримаска, и мои прозрачные слезы.

Я сдираю с себя живую маску – жизненную прозу, непростительную позу.

Мои соленые слезы... А ведь дальше их будет все меньше,

А потом и вовсе исчезнут даже в самые страшные грозы,

И совсем перестанешь быть сыном, станешь совсем чужой и взрослый мужчина.

Да, я их иногда еще вижу - твои проникновенные слезы, и понимаю, что ты совсем маленький -

Сердце сжимается.

И я бегу, как когда-то на детской площадке или в садике,

Бегу снова, как раньше, опять,

Потому что лучшее лекарство – крепко прижать, потискать, пообнимать — это мать.

Играешь во дворе с друзьями, купаешься в бассейне, плаваешь уже сам.

 Ты -  соседский мальчишка, чужой забавный почти подросток, толстый живот, тесные трусы, волосатые ножки. Сую каждому в руку рассыпчатый круассан.

У младшего пока нос картошкой. Ты теперь такой не носишь.

Я вижу, какой ты будешь взрослый: густые ресницы, большие глаза, озорной и рослый.

Когда ночью спишь в калачике, млею, оттаиваю, горько плачу я. С пола одеяло поднимаю, осторожно укрываю, под бока подтыкаю.

Отцовский тик, отцовский спор, моих малочисленных нервов вор.

Слушай команду, не смей пререкаться, хватит хихикать и улыбаться. Ты сделал английский? Скоро уже двенадцать, я хочу отоспаться!

Полу – мой сын, полу - чужой мужчина. Ты такой расхлябанный, с этим не расхлебаться.

Тебе сейчас восемь (помнишь, как в лотерее – «в гости просим»?). Еще столько же раз по стольку все поносим и будет уже шестнадцать. Вот тогда главное – не растеряться. Наверное, совсем перестану смеяться, стану мазями натираться, перед старостью упираться. А ты будешь где-то теряться.

Потом еще чуть и не сможешь остаться:

 Из памяти сыном стираться, чужим мужиком появляться – раз в месяц, раз в год…

Даю почитать свои стихи   и глумлюсь, и над тобой ржу –

Над реакцией, что мама написала «Секс» и «Пофиг», но этот вот не покажу,

Может вовсе его сожгу…

Пойду выпью брют. Выложу свой бред.

Всё это брод - в гроб!

Рябь…

Акценты

Испещрённостью белеют тропки хрупких реагентов,

Повышеньем притяженья исстрадались сапоги,

В небе лужиц, что в набросках, не расставлены акценты -

Межсезонье, грязнотишье после медленной зимы.

 

Ты потерян мной в морозы, кто-то мной ещё не найден,

Барахлит в груди антенна - ловит музыку времён.

Проплывают в переходах инстаграммовые слайды,

Освещая еле-еле маски мёртвых без имён.

 

Я пытаюсь не сломаться, ведь слезам Москва не верит!

Из последних сил, как в фильме, по прогалинкам шажки

Делать, дюжить до кровавых. Ждёт ли ноги твёрдый берег?

Или там на хитрой топи возлежат с песком мешки,

 

Чтоб меня к себе дождавшись, в омут комы опуститься?

В бесполезный реликварий - обветшалый экспонат,

Жертву устаревшей смерти - от любви. А всюду спицы

Странных пальцев по экранам всевайфаевый стигмат

 

Расцарапывают мерно, величины чувств охаяв,

Летаргически минуя проступивший небосвод

В отраженьях половодья, ахалая-махалая

Невозможно редких музык, герменевтик звездных нот.

 

Я любить тебя пытаюсь продолжать, каким ты не был,

Как пытается антенна протащить сквозь шум сигнал,

За бикаровый за хвостик уцепиться, чтобы невод

Полный стихших ожиданий опрокинуть в сонный зал.

 

Да, пока ещё живая, хоть твою гордыню тешить

Стал бы лишь отчёт в фейсбуке, что я больше не боец -

Проведя с друзьями вечер, возвратясь домой без спешки,

Шлифанёшь клубничным вейпом мой бесхитростный конец.

 

Примета верна

Примета верна – помоешь окно, и ливень.

Cейчас, представьте, декабрь, но вышло точь-в-точь.

Небо дробью вбивает в суглинок надежду и ночь,

За разводом стекла стоит человек наивен.

Он развесил волнами мерцание из гирлянд,

Ожидая чудес, что внесёт в старый дом Новый год,

Мандарины на простынь под ёлкой рассыпал и вот,

Грязь и топи снаружи, внутри – воспаление гланд.

Ноет черная мгла, город смирно огни свои прячет,

Где багров и недвижен стоял в сентябре бересклет,

Из окна теперь тонко-мятущийся силуэт,

Будто в воздухе над обрывом гребёт незрячий.

Человек – паникёр, вслед за городом гасит свет,

И по стенке ползет вглубь жилища, в надежный угол,

А ему под пяту мандарины, подарки, угги,

А ему под живот невысокий пушистый плед:

 

- Мама, скоро наступит праздник?

- Похоже, нет.

 

 

 

Новости
все

79389376_2845903445422739_6387343386856128512_o

25 января с 17.00 до 20.00 часов

Арт-Кафе Букiторiя Ул. Николая Лысенко,1, Киев

Вход свободный.

Презентация книги Тариэла Цхварадзе (Tariel Tskhvaradze) "До и после". События, описанные в этой книге – путь реального человека из криминала в большую поэзию. Почти мгновенное, непостижимое превращение героя из криминального авторитета в популярного поэта не имеет прецедентов в современной литературе.
Как будто Всевышний переключил тумблер в голове. Иначе, как Божьим промыслом, такое не назовёшь...
Повествование охватывает период с 1957-го года по сегодняшний день. Много места уделено 90-м годам. Оно насыщено сценами криминального характера, элементами лагерного и тюремного быта и основано на реальных событиях. Автор не понаслышке знаком с этой жизнью, поэтому повесть максимально правдива. В ней есть и любовь,
и юмор, и страдания и все революционные процессы периода «Перестройки».

Вот что говорит после прочтения книги Андрей Макаревич: «Мы познакомились с Тариэлом на фестивале поэзии в Киеве, и все эти годы я знал его как хорошего, зрелого поэта. Я и не предполагал за его плечами такого рода жизненный опыт, и эта книга стала для меня откровением. Она написана простым, „нехудожественным“ языком, а оторваться от нее невозможно. Удивительная история, удивительная судьба!».

10.01.20
Телефон: