«Русский Гофман»
раздел ФЕСТИВАЛИ

Стихи

Очищая яблоко

 

С блюда яблоко зелёное беру,

острым ножиком срезаю кожуру.

Вьётся, вьётся бесконечная спираль,

рококо преображая в пастораль.

 

Не моя ли это странная стезя?

Распрямить бы, но по правилам нельзя.

Кривизну свою не смеет отменить

в соке яблочном пружинистая нить.

 

Замыкая, начинает новый круг,

прилипает и опять скользит из рук,

будто время в этих ломких завитках

повторяется вселенской ДНК.

 

То свивается ракушкою морской,

то надеждой воскресает, то тоской,

то стекает с тонкой кисточки, с пера ль

время, время − бесконечная спираль.

 

Но однажды я сыграю мимо нот.

Только прежде чем мой ножик соскользнёт,

мне б от яблока хотелось одного:

пусть не съесть, но хоть попробовать его,

 

чтобы сладость оценить и кислоту

и проникнуть на такую высоту,

где очищенное время − лишь игра,

будто срезанная змейкой кожура.

 

Экспонат

 

Чай в чашке треснувшей, квартира –

прибраться надо бы,

засохшая полоска сыра –

как крыша пагоды.

 

Повсюду пыль и паутина,

диван продавлен, но

на стенке старая картина –

и там всё правильно.

 

Там жизнь разложена спектрально

на сладко-горькое

и завивается спирально

лимонной коркою.

 

И память – терпкая отрава,

как будто в вещих снах,

и тень её на стенке справа,

но тонет в трещинах.

 

В таз капли падают на кухне

с прицельной меткостью.

Кто здесь живёт – старик ли, дух ли

музейной редкостью?

 

Всё тлен, и ветхость, и рутина –

лишь память щедрая.

И пахнет старая картина

лимонной цедрою.

 

Дом с трубой

 

Словно дом пустой, я б давно зачах

оттого, что стоял пустым.

Паутиной зарос бы пустой очаг.

Но труба, из которой дым

 

не стелился и не стоял столбом,

не ловил гостей, будто сеть,

научилась при ветерке любом

напевать, гудеть и свистеть.

 

Я плохой певец, никакой поэт.

Мне ль гордиться самим собой?

Если ветра нет, то и песен нет.

Что возьмёшь с меня? − Дом с трубой.

 

Вот когда бы друг мой ко мне зашёл,

я решился бы сам запеть,

я б разжёг очаг, вскипятил котёл,

приготовил вино и снедь.

 

А когда б подруга… О боже мой,

засвистал бы я соловьём

и сказал: «Ты просто пришла домой,

где с тобою мы заживём.

 

Видишь, в окнах моих появился свет,

значит, рано трубить отбой,

потому что я − для тебя поэт,

а не брошенный дом с трубой!..»

 

Но покуда я сам в себе гощу,

задаю сам себе урок.

И о чём грущу − сам себе свищу…

Хорошо, что есть ветерок!

 

Осень на излёте

 

1.

 

На ноябреющем полёте

клеёнчатый кленовый лист

вдоль по осенней асимптóте

снижается, как слаломист.

 

Земля бесстыжая, нагая…

Но, кажется, его стезя −

стремиться к ней, не достигая,

над плотью чёрною скользя.

 

В недостижимости сближенья

он наслаждается почти

возможностью недостиженья

и невозможностью спасти,

 

укрыть её своею тенью

и заслонить собой, паря,

от вечного оледененья

и белых хлопьев декабря.

 

2.

 

Размагниченная связка

света-ветра поутру,

свисто-твисто-листопляска

на расхристанном ветру.

 

Проредила, прорябила,

прорыдала, протекла

обагрённая рябина

в бликах льдистого стекла.

 

Протекают белым налом −

поделом и по делам −

моросительным каналом

дождь со снегом пополам.

 

Осень, высушив подстилку,

вновь прикажет тучке: «Лей!»

Всё ей впрок, в запас, в копилку, −

только, может, и не ей!

 

И ноябрь, гордясь обновой,

свой, к зиме готовый, дом

видит в прорези кленовой

на прицеле золотом.

 

3.

 

Вид сверху – из-под тучи – с точки зренья

летящих капель: всюду купола

зонтов, – они – конечный пункт паренья,

внедренья в повседневные дела.

 

А дел у капель, в сущности, немного –

разбиться и, повиснув на краю,

достичь, стекая, отраженья Бога

в осенней луже – радужном раю.

 

Растечься, слиться и, впадая в детство,

забыть про дождевое торжество

и в небо клочковатое вглядеться,

но так и не увидеть никого.

Новости
все

79389376_2845903445422739_6387343386856128512_o

25 января с 17.00 до 20.00 часов

Арт-Кафе Букiторiя Ул. Николая Лысенко,1, Киев

Вход свободный.

Презентация книги Тариэла Цхварадзе (Tariel Tskhvaradze) "До и после". События, описанные в этой книге – путь реального человека из криминала в большую поэзию. Почти мгновенное, непостижимое превращение героя из криминального авторитета в популярного поэта не имеет прецедентов в современной литературе.
Как будто Всевышний переключил тумблер в голове. Иначе, как Божьим промыслом, такое не назовёшь...
Повествование охватывает период с 1957-го года по сегодняшний день. Много места уделено 90-м годам. Оно насыщено сценами криминального характера, элементами лагерного и тюремного быта и основано на реальных событиях. Автор не понаслышке знаком с этой жизнью, поэтому повесть максимально правдива. В ней есть и любовь,
и юмор, и страдания и все революционные процессы периода «Перестройки».

Вот что говорит после прочтения книги Андрей Макаревич: «Мы познакомились с Тариэлом на фестивале поэзии в Киеве, и все эти годы я знал его как хорошего, зрелого поэта. Я и не предполагал за его плечами такого рода жизненный опыт, и эта книга стала для меня откровением. Она написана простым, „нехудожественным“ языком, а оторваться от нее невозможно. Удивительная история, удивительная судьба!».

10.01.20
Телефон: