Конкурсы
«Arka-Fest» Барселона
«Arka-Fest» Барселона
Открытый конкурс научно-фантастических рассказов на тему «Космос и человек: изучение, освоение, выжи
Открытый конкурс научно-фантастических рассказов на тему «Космос и человек: изучение, освоение, выжи

Сборка

56255415_1032469900281967_1263643433625452544_n

Поэзия Гари Лайта написана на стыке двух миров нашего глобуса с реперными точками в Киеве, Чикаго, Израиле, Москве  и бесконечностью внутреннего микрокосма. Она построена на законах драматургии -  насыщенности, плотности, даже если речь идёт о тонких и нежных душевных материях, именно поэтому она всегда захватывающая, невозможно оторваться, бросить читать стихотворение на середине. И ещё она кинематографична, в ней почти всегда присутствует ретроспектива, наезды (крупный план, детализация), откаты (возможность панорамы, пейзажности, философских обобщений), неожиданные сюжетные повороты, парадоксальность коды. И мастерство этих приёмов возрастает по мере творческого взросления автора, что нетрудно проследить по датам написания произведений. Кстати, временной отрезок написания этой объёмной книги говорит сам за себя. Это не просто очередная книга из новых стихотворений, а своего места в мире и поэзии.

Настоящая поэзия – это всегда чистая нота камертона, который зовётся совестью. Частота его звучания вовсе не обязательно должна быть созвучна эпохе. Такова поэзия Гари – она и исторически конкретна и вне рамок времени и пространства одновременно. Поэт неподсуден современникам, его резонанс и его откровения настроены на Космос, Вечность или Бога – суть ипостаси Незримого и Непознаваемого. Очень точно об этом написал Евгений Евтушенко одной фразой: «Прощённый Господом, да вот, самим собою непрощённый».

Тексты неспроста привлекают известных композиторов и исполнителей и становятся песнями. Ефим Лещинский, Инна Труфанова, Лика Могилевская, Владимир Семёнов, Андрей Аш, Валерий Берман, Таня Меламед и другие позволяют с помощью музыки и вокала более объёмно и чувственно впитать волшебство строчек стихотворений Гари.

Название «Траектория возвращений», конечно же, неслучайно. Это своеобразный маркер душевных метаний, подсознательное желание совместить во времени и пространстве брусчатку Андреевского спуска, мощь океанских приливов американского побережья, осколки детских воспоминаний о сортировочных лагерях Европы, красоты Голанских высот, московские дворики, ретроспекции в начало прошлого века с реалиями современного, подчас очень жестокого мира с реальными войнами. Каждое стихотворение в этой книге – это кусочек цветной смальты, которые в итоге складываются в мозаичное панно. При нужном ракурсе в капельке росы можно увидеть окружающий мир. Гари Лайт как раз и есть мастер таких ракурсов.

Но, если уже говорить откровенно (а иначе и смысла ведь нет, правда?), то, взяв в руки книгу Гари с его автографом, у меня каждый раз возникает примерно то же чувство, как перед началом спектакля с непредсказуемой интригой. Собственно, сама книга и есть квинтэссенция театра, вот только у меня иногда получается видеть этот театр целиком, не только сцену со стороны зрительского зала, но и гримёрки, и волнение актёров – фраз перед выходом на сцену, тщательно скрываемую  панику режиссёра при внешней невозмутимости, сонное равнодушие вахтёра в гардеробе… Потому что любой автор, являя миру свой текст, неизбежно раскрывается и становится уязвим. Поэтому давайте, Читатель, тихонечко, чтобы не мешать актёрам (слышите, занавес уже пошёл вверх?) пройдёмся по закулисью и попробуем расшифровать драматургию и метафизику стихотворений.

Мизансцена 1. «Театр»

Актриса возвращается домой,

цикады августа, изъян текущей роли,

спектакль удался, и лишь герой

в который раз добавил к её боли.

Она придёт домой, заварит чай,

достанет с полки откровения Марины…

Завязка сюжета, звучит тихая увертюра, актриса входит в круг света, приближается к краю рампы. Ещё ничего не произошло, но как здорово прописана атмосфера, как нагнетается ощущение трагедии лаконичными словосочетаниями «изъян текущей роли» и «в который раз», которые очень контрастно выделяются на фоне «цикады августа», домашнего чая и томика Цветаевой, что уже кричат об одиночестве («совсем некстати образ гильотины»).

В прихожей резкой трелью телефон –

сюжет начала века в Коктебеле,

она уйдёт и вновь окажется в постели

На Прорезной, где акварельный фон.

Затем возникнет прежний разговор,

она оденется, он медленно закурит,

и кот его потянется на стуле,

она уйдёт, себе наперекор.

Вызывает восхищение темпоритм повествования, его многоплановость и кинематографичность сцены. Остановлюсь на некоторых «вкусняшках». Ну, вот, казалось бы – как Прорезная (одна из центральных улиц Киева) связана с Коктебелем? Я лично в подтексте вижу «цикады августа», Коктебель и «прежний разговор» в единой логичной цепочке. За «акварельный фон» как знак размытости, неопределённости отношений – отдельный реверанс. А вот этот вот этот приём «она оденется, он медленно закурит, и кот его потянется на стуле» - это же чистое кино! Ну, согласитесь же, Вы вместе со мной поворачиваете голову, поочерёдно наблюдая за героями, включая кота, который символизирует суть отношений между актрисой и героем, переключаясь между детализациями на общий план происходящего. И очень показательна внутренняя сюжетная закольцовка этой сцены, которая начинается и заканчивается фразой «она уйдёт», усиливающей ощущение повторяемости. Я даже не уверен, что автор умышленно применяет эти приёмы – они вполне могут быть подсознательными, что ещё характернее.

А завтра гримом ляжет на лицо

Её любовь, как безысходность роли,

И в добровольной, сладостной неволе

Не станет палец жечь его кольцо.

Сюжет «затормозился», вроде бы развития нет, но драматургия только усиливается. «Её любовь, как безысходность роли» - шикарная фраза, которая вообще «делает» это стихотворение, она даёт такое мощное послевкусие после прочтения, что у меня другие стихи дальше не идут, нужно, как минимум, сделать перерыв на чай и прислушиваться к эху этих слов, которые долго бродят во мне, оседая тихой грустью… Не смог не отвлечься на ремарку, извините.

Вот занавес – гримёры и цветы,

ворчание дежурной в гардеробе,

актрисы нет, и женщина уходит,

а дома – чай, Цветаева и сны.

Спектакль закончился, под занавес звучит та же мелодия, что и в увертюре, та же закольцовка сюжета с намёком на повтор, тот же чай и любимый томик со стихами… Очень выразительно вот это «актрисы нет, и женщина уходит» как бессмысленная и обречённая на неудачу попытка оставить маску актрисы в театре и стать просто женщиной в домашнем уюте. Но ведь не получается, потому что это внутренний конфликт в рамках данного сюжета неразрешим, а спектакль – всего лишь форма катарсиса – очищения через страдания, схожий с ритуалом молитвы. И каждый раз хочется верить, что эта молитва поможет…

Похоже, Читатель, что мы остались в зале одни. Пора, вот уже и на сцене погасили софиты. Театр не любит посторонних после окончания действа. Идёмте.

Гари, спасибо за пронзительный спектакль!

Мизансцена 2. «АРТ-ДЕКО»

Для меня «Арт-Деко» является квинтэссенцией поэтического мастерства Гари, в котором собраны наиболее характерные для него приёмы, типичные образы и своеобразная архитектура стихотворения. Вернее, наиболее органичная форма соединения  этих технических и образных приёмов, которые, собственно, и являются составляющими авторского почерка, маркируемого как «стиль». Давайте посмотрим пристальнее.

АРТ-ДЕКО

Мы из прошлого века,
был каверзным канувший век –
там такое творилось
при полном крушении истин,
но в районах арт-деко
всегда жил чудак-человек
ему светлое снилось,
он кофе варил и записывал мысли.

Мостовые Варшавы, Харбина,
еще не советской Литвы
он исхаживал в сумерки, 
веря, что все обойдется,
но уже запускались турбины,
уже обращенья на «Вы»,
как ношенье туники,
было не тем, что живется.

Приходила она в аромате французском
и ставила чай, 
в тонких пальцах ее
танцевали мундштук с сигаретой,
ее талии узкой
под музыку он невзначай
так несмело касался
в последнее мирное лето.

А наутро он очень смущался –
она у окна 
не одевшись стояла
и кольца вершила из дыма.
Там никто не прощался –
за месяц исчезла страна,
их обоих не стало –
но он встретил вечность любимым.

Мы – второй половины,
иные совсем существа,
но с клеймом двух «ежей» –
так в истории век обозначен,
мы застали бобины –
в них Гамлет озвучил слова,
и они до сегодняшних дней,
из компьютерных недр, облегчают задачу.

Увезенные в Штаты
и те, кто остались взрослеть
на Арбате, в Бат-Яме
и Лаврой хранимом Печерске, –
одинаковы даты,
ни там их, ни здесь не стереть,
есть арт-деко экзамен,
порой он сдается по-чешски...

И читая новеллу, в которой негласно о том,
как он кофе варил,
как записывал сны,
где живут ее тело и голос,
мы из прошлого века – как нам его почерк знаком,
в гуще взгляд его стыл,
а она, со спины,
как была, без одежды, ушедшая в хронос.

Мы и в прошлом-то веке 
так рьяно бросали курить,
но, дойдя до того, как она у окна...
Тут и спичек не нужно,
пульс пробился на веке,
сквозь пальцы вниз канула нить,
ее нет в Интернете – и в снах,
где понятие почерка чуждо.

Мы из прошлого века,
и те, кто родятся у нас,
эти строки читая с улыбкой,
тая снисхожденье,
оказавшись однажды в районе арт-деко,
измерив фасады на глаз,
станут внутренне – зыбки,
не в силах постичь наважденья.

Вроде бы начало ожидаемое для названия стихотворения – мастер (поэт, художник, литератор), попавший в жернова эпохи. Но при этом собирательный образ чудака-человека назаметно привязывается к запаху кофе, что мгновенно сближает этот образ с читателем, прорывает броню отчуждения и создаёт alter ego, внедряя читателя в тело произведения. Далее появляется второй план истории – любовная ветка. И только-только Вас «накрывает» вот это

она у окна 
не одевшись стояла
и кольца вершила из дыма.

(«вершила» - безусловная находка, слово, которое просто взрывается целым веером сопутствующих образов, не так ли?) как тут же, словно скальпелем по нервам, безостановочно следует пассаж

Там никто не прощался –
за месяц исчезла страна,

Шикарный приём. Это не просто поворот сюжета, это та самая авторская драматургия, на которую, как на нить, нанизаны собственно образы и события, творящие фабулу произведения. И только Вы приняли этот поворот, как сразу же следует внедрение следующего событийного пласта в совершенно другой эпохе:

Мы – второй половины,
иные совсем существа,
но с клеймом двух «ежей» –
так в истории век обозначен,

 

Вот Вам очередная «вкусняшка» от Гари: «но с клеймом двух «ежей». Это словно Вы кушаете плов по-восточному, с чесночным запахом баранины, черносливом, кусочками кураги, куркумой, имбирём и прочими пряностями и неожиданно для себя раскусываете горошинку чёрного перца, которая «взрывается» на Ваших вкусовых рецепторах острым ароматом. Вот эти самые «ежи», это ведь не только «ХХ век», в них чувствуется железно –медный привкус колючей проволоки сталинских лагерей, противотанковые «ежи» второй мировой с оттенком холокоста, отголоски чешских и венгерских событий… И как своеобразный противовес – символ бунтарского духа Высоцкого.

И только-только Вы прошли этот сюжетный поворот, как многослойность повествования возрастает ещё на один уровень, на этот раз об эмиграции:

Увезенные в Штаты
и те, кто остались взрослеть
на Арбате, в Бат-Яме
и Лаврой хранимом Печерске, –

 Скальпель мастера безжалостно препарирует читателя вместе с эпохой (эпохами), а Вы едва не стонете от восторга – насколько чувственно-тонко это сделано. Сумасшедшая динамика разворачиваемых событий при отстранённо-наблюдательной позиции автора с, казалось бы, внешне безэмоциональной окраской окончательно растворяет читателя в происходящем.

А далее следует закольцовка сюжета, возврат на новом уровне к началу:

И читая новеллу, в которой негласно о том,
как он кофе варил,
как записывал сны,


а она, со спины,
как была, без одежды, ушедшая в хронос.

 

Этот приём создаёт тот самый нравственный вектор произведения, ради которого оно и писалось. И, чтобы уж совсем «добить» читателя, есть кода, достойная библейской цитаты:

Мы из прошлого века,
и те, кто родятся у нас,
эти строки читая с улыбкой,
тая снисхожденье,
оказавшись однажды в районе арт-деко,
измерив фасады на глаз,
станут внутренне – зыбки,
не в силах постичь наважденья.

Не знаю как Вас, а меня лично вот это самое «внутренне – зыбки, не в силах постичь наважденья» просто рвёт в клочья. После этого невозможно без паузы вообще читать что-либо.

Мизансцена 3. «УТРО. АВГУСТ. Иловайск»


Капитан умирал 
на подсолнечном ярком лугу, 
В телефоне с утра оставались минуты 
и треть батарейки… 
Капитан понимал, 
здесь пощады не будет уже никому 
как не будет литавр в этой горестной смуте, 
где жизнь за копейки… 
Он всю ночь выводил 
тех, кто выжил под "Градами", адской тропою, 
не горел только воздух, 
и данное слово присяги, 
новобранцев к утру с террикона их снайпер скосил, 
а в него не попал… То, что было ногами, никак не зароeт… 
Пулеметные гнезда… 
Кусты и овраги… 


Капитан позвонил 
на Русановку – голос жены: 
– Дорогой, наконец-то, 
мы все извелись в ожиданьи… 
Ты нас так утомил, 
у нас с матерью страшные сны, 
– Папа, скоро домой? – голос в трубке дочурки-невесты, 
сериал в кухне смотрят… подумал, теряя сознанье… 
Капитан говорил: 
– Я вас очень, девчонки, люблю… 
Как там кошки, не рвут ли ковер хулиганки, 
что с "Динамо", наверное, будет хороший сезон… 
БТР тормозил… 
Врач с сестрою тащили его на броню, 
но откуда-то слева прорвались российские танки… 
То ли колокол, то ли контузия… Звон 
Капитан не слыхал… 
...Медсестру застрелили в упор, 
до поры не кончали врача, 
его кто-то узнал по Афгану… 
Это август пылал, 
и был ли в глазах капитана укор... 
Кто за все это будет прощать… 
по Писанию ли, по понятиям, или Корану 

 

Для меня это стихотворение Гари стало классикой сразу же после прочтения. Очень яркий образный ряд, упакованный в «киноленту», сочетающую в себе и зрелищность боевика, и нравственную высоту трагедии, и философию притчи. Налицо интригующая завязка, «откат» во времени – настоящее начало истории, кода, достойная завершения молитвы («Кто за всё это будет прощать…»). И душераздирающая центральная сцена:  крупный план, в которой боец с разможжёнными в кровавое месиво ногами расспрашивает жену и дочку о том, не дерут ли кошки ковёр, понимая, что истончаются в реальности последние минуты его жизни… Можно, конечно, много писать о технических и эстетических особенностях и приёмах этого произведения, но я был очевидцем, когда Гари читал его «вживую» воинам с ампутированными конечностями и латанными черепами в военном госпитале в Киеве. Мало кто смог сдержать слёзы, а после концерта раненный майор долго и с чувством жал Гари руку в благодарность именно за это стихотворение. По опыту знаю, что бойцы в госпиталях – это вам не салонная публика, там никто просто из вежливости слушать не будет, зато если их «пробивает», то более благодарной публики Вы не найдёте.

По большому счёту всё написанное выше лишь жалкая попытка передать впечатления от самой книги. Настоящая глубина – там, в ней. Ныряйте – не пожалеете!

Мизансцена 4. «Високосный февраль»

Возможно, это наивно с вашей точки зрения, но я искренне верю, что Поэзия – остаточная, рудиментарная форма магии, которой когда-то владели наши пращуры. Поэзия может быть воплощена  или частично присутствовать в картинах, музыке, архитектуре, танце. Но прежде всего и наиболее выразительно она проявляется в слове, потому что магия всегда связана с заклинаниями, то есть словом. Именно остаточное сродство с древней магией и даёт нам чувство полёта/ярости/безумия/счастья – зависит от формулы и формы заклинания/молитвы, облечённой в словесный и звуковой ряд стихотворения.

«Високосный февраль» уже сам по себе маленькое чудо – словно подарок от того самого гениально-безумного сказочника барона Мюнхаузена, видящего мир по-своему.

Диалоги во снах зачастую открыты познанию свыше.

И звучат голоса, так как могут звучать только те,

Кто друг друга хотел бы услышать, но вовсе не слышит.

Для меня это стихотворение Гари музыкально по целому ряду причин. Даже один раз услышав его как песню в исполнении Лики Могилевской, его уже трудно воспринимать просто как текст. Но не только поэтому. Оно изначально обладает своеобразной мелодикой – за счёт внутренней межстрочной рифмы, схемы рифмовки, особого фонетического построения, повторов-рефренов. Магия звука включается даже не с первых строк, а с самой любимой вокальной сентенции группы «Сплин» в качестве эпиграфа («И лампа не горит, и врут календари…») и буквально сразу же «подхватывается» словом «припев» во второй строке стихотворения:

Високосный февраль – аномалия, грань, предрассудки.

За припевом – печаль – нарисованы лишние,

вовсе ненужные сутки.

А дальше в семантику текста вкрадывается попытка то ли обрисовать, то ли размыть эту тонкую грань между реальностью («пыль антресолей»), и волшебством («новогодняя сказка»):

И от этого вдоль неуместной зимы – ощущенье неволи,

от которой, увы, новогодняя сказка не станет судьбой,

а нелепо уляжется в пыль антресолей.

Автор одушевляет февраль («камер-юнкер зимы»), наделяя его чувствами человека, с которым предстоит разлука:

Високосный февраль кристаллически честен в оценках –

прощать не умеет,

так уставший нагаль не форсирует истин,

а если и знает, должно быть, сказать не посмеет…

И у той тишины, что сочится из слов, не пролившихся звуком.

Нет ни чувства вины, ни обиды на то,

что чревато и, в общем, должно завершиться разлукой.

Кстати, нагаль – очень «вкусное» , многогранное в данном контексте слово, просто фантанирующее целым феерверком аллюзий и образов…

Конечно же, Гари умело, в характерной для него манере, очень тонко вырисовывает образы, играясь с оксюморонами («обречён на удачу», «обретённый Грааль»), дразня воображение читателя «изюминками» в виде непривычных словосочетаний («в ретроспекции снега и мглы»), завораживая, завлекая нас в свою воображаемую сказку – настоящее волшебство образов, слов и музыки.

И, как во всякой доброй сказке, у этого стихотворения есть счастливый и в меру парадоксальный конец, оставляющий прянично-мятное послевкусие рождественского чуда:

Это значит лишь то, что прошедшим сквозь этот февраль

будет выдан душевный покой «за отвагу»…

Мизансцена 5. «Канадское кино»

Какой светлой ностальгией пронизано это стихотворение! Невольная ассоциация с «Ивановым детством» Тарковского. Та же размытость силуэтов, словно смотришь сквозь стекло, заплаканное дождиком, неяркость красок, неспешность, некая сомнамбуличность, что ли, развития действия, тягучая, приглушённая музыка за кадром… Окошко в прошлое. Кинолента, которая всегда заканчивается. И предощущение финала и остро и томительно одновременно.

Интересна архитектура произведения – с намёком на сонет, где кода «упакована» в пару строчек, которые переворачивают впечатление, сложившееся от предыдущих катренов.

Волшебство, очарование окутывают буквально с первых строк:

Мне нравится канадское кино –

в нём недосказанность, отснятая под вечер,

и мягкий свет, и силуэт предплечий,

сам диалог – как доброе вино.

Каким же банальным кажется начало «Мне нравится канадское кино».  В этой строфе только оно и остаётся семантически значимым, всё остальное – вроде как ни о чём, просто как лёгкие мазки полупрозрачной акварелью по мокрой ноздреватой бумаге, только-только обозначившие даже не персонажей и предметы, а, скорее, настроение.

Мне близок предрассветный Монреаль,

где камера скользит по мокрым крышам –

вот персонаж, он музыку услышал –

урбанистическая льётся пастораль…

Ага, только-только мы получили хоть какую-то конкретику (Монреаль) и мысленно приготовились к городской зарисовке, как появляется загадочный «персонаж» без детализации и сбивает с толку очень тонкий и «вкусный» оксюморон «урбанистической пасторали». Мы жаждем хоть какой-то определённости, литературного героя, действия, развития сюжета, но автор уводит нас дальше в туман неопределённости, приглушённых звуков и полной безлюдности:

Звучанье каблуков по мостовой,

акустика оставленной квартиры,

и мягкая настойчивость сатиры

над близким Югом с непохожею судьбой.

Это дразнящая Алису тщета догнать ускользающего кролика (кто эти невидимые персонажи?) только приводит нас в пустые комнаты нашего воображения, которые наш разум пытается заполнить своими героями из своих снов (или реальной жизни?). Автор здесь и есть кролик, а мы обнаруживаем вдруг себя вовлечёнными в нелепую и такую увлекательную погоню за призраками.

И квест продолжается, лабиринты множатся и наполняются тенями и звуками:

А женский образ в этом cinema

вершит крушенье всех стеретипов,

быть может, смысл в отсутствии софитов –

звучит Дассен: «…Si tu n`existais pas…»

Лента стихотворения шуршит дальше, включая обоняние (запах кофе), отзеркаливая вдруг возникшую аллюзию к притче Коэна (в лирике Гари это один из любимейших поэтов и актёров, его влияние по поэтику автора неоспоримо, и дело далеко не только в переводах, но это вообще отдельная тема), мелькают зеркала и свечи…

Мы уже начинаем подозревать, что персонажей и не будет, а вот эта бессмысленная погоня за собственными призраками и есть суть и наполнение приключения, втиснутого в форму стихотворения.

В общем-то, «…Открытое окно, в котором Эгоян увидел свечи» - это последний образ, на котором всё обрывается. Азарт погони спал и мы в недоумении оказываемся перед отзеркаленным собственным отражением:

В их отражении – обыденность загадки,

И путь к решению томительно-несладкий…

И вот вам последний гвоздь: автор резко нас возвращает в реальность, напоминая, что речь всё-таки шла о кино:

Такого в Голливуде больше нет.

И мы стоим задумчиво под финальные титры и невольно вопрошаем себя: «Что это было?».

Вы всё ещё думаете, что писать бессюжетные стихи легко?

Мизансцена 6. «Ладисполи»

Обряд перехода мальчика в юношу и юноши во взрослого мужчину называется инициацией. Это, скорее, духовная граница, нежели физиологическая. Нравственное становление, готовность нести ответственность за себя и окружающих, социализация в обществе и природе. Именно в этом ракурсе я и воспринимаю данное стихотворение. В каком-то смысле оно программное для Гари, потому что оно маркирует не только возрастную, географическую, но и ментальную, нравственную границу, внезапное расширение Мира человека и будущего поэта и процесс осознания себя в границах этого нового для себя мира.

Давай вернёмся в Ладисполи,

туда, где первая исповедь,

на чёрный песок упавшая,

стала преддверием истины.

Давай мимо Рима с Венецией

шагнём в пустоту с трапеции,

и в этом маленьком городе

увидимся с тенью детства.

Дело даже не только в том, что резко была вырвана из-под ног родная земля и весь антураж детства, так тепло описанный, например, в «Нивках», заменен на совершенно новый, чуждый город с незнакомым языком, другими обычаями, людьми, природой:

Ты помнишь запах оливковый

И шоколад со сливками,

Как нам не хватило дерзости,

И мы это скрыли улыбками.

Так навсегда запоминается первый надкусанный листик экзотических олив или эквалипта. Пряная горечь во рту имеет послевкусие чужбины и неуверенности. Точнее, оттенок шаткости временного положения в сортировочном лагере для иммигрантов и неопределённость дальнейшей судьбы.

Как с нами шутили кондитеры –

«Куда едут ваши родители,

В Канберру и Сан-Антонио…

А здесь, мол, вы просто зрители»…

Вот призрак эдакого символического камня у развилки дорог из детских сказок очень чётко передан автором через бытовые мелочи: «Фанту», шоколад со сливками, чувственную романтику побережья Италии. А что за камнем? Дальше – новая, взрослая жизнь:

А дальше, в иных отечествах –

в быту буржуазность с купечеством,

мы заняли ниши в обществе,

зовущемся человечеством,

но вовсе не стали близкими,

и Альпы нам кажутся низкими,

давай вернёмся в Ладисполи,

чтобы вновь обрести себя.

«Чтобы вновь обрести себя» и «но вовсе не стали близкими» очень показательны. Это отнюдь не значит неспособность адаптироваться к чужой культуре, это достаточно яркий, хотя и неявный, показатель зрелости и внутреннего стержня, наличия и понимания в себе генетической памяти, как кода самоидентификации, о которой я уже неоднократно упоминал в связи с другими стихотворениями Гари.

Мизансцена 7. «Двадцать девятое. Сентябрь. Тель-Авив»

Знаете, что в человеческом теле гниёт в земле дольше всего? Если не знаете – волосы. Ещё долго в Бабьем Яре после войны ливни и дожди вымывали их из земли, а ветер сбивал эти клочья в шары и гонял подобно перекати-полю. Или футбольным мячам.  Это «железная» ассоциация, неотвратимо возникающая при каждом прочтении «Двадцать девятое. Сентябрь. Тель-Авив».

Здесь сразу три пласта повествования, переплетённые во времени, пространстве и судьбах.

Пласт первый, внешний:

Двадцать девятое. Сентябрь. Тель-Авив,

В прибрежных бильярдных эхо киев,

Все совпаденья позже выверит архив,

Игра «Маккаби Тель-Авив» - «Динамо Киев».

Большой футбол, уютный стадион,

Цвета совпали бело-голубые…

 

Совпали не только цвета.  Даже для тех, кто далёк от Израиля в частности и политики вообще, «Маккаби» стал гораздо ближе с тех пор, как в нём (1990-1993гг) играл легендарный Виктор Чанов – вратарь киевского «Динамо», вытаскивавший в судьбоносные моменты такие «плюхи» из «девяток» и «шестёрок», что он на десяток дней становился героем, восхищавшим мужскую (и не только) часть населения Украины.  Для тех фанатов-украинцев, которым «Земля обетованная» не была своей, она точно и не была «чужой» с тех пор. «Цвета совпали бело-голубые» - очень точная с точки зрения семантики фраза.

Пласт второй:

Двадцать девятое. Сентябрь. В нём одном

Воскресли тысячи расстрелянных безликих.

…Их, под конвоем шедших по Сырцу,

Где так обыденно стреляли…

 

Вот так вдруг одной датой прошит календарный слой более чем в полстолетия толщиной. А собравшиеся на стадионе и поле прошиты общей судьбой, даже если они и не осознают этого. Вот случалось же в вами такое, что в поезде дальнего следования волей-неволей заговаривали с попутчиками и находили общих знакомых? Более чем уверен, что если подобные связи нарисовать для всех, находящихся на стадионе, то получилась бы очень плотная условная паутина.

Пласт третий:

… он матери, сестрёнке и отцу

глядел вослед, толпою обтекаем.

Татарка, одноклассница его,

В подъезд втащила, руки исцарапав…

А здесь он под трибуной, у стены,

Рыдал безудержно, и расступались люди

В динамовских футболках и шарфах

И в сине-жёлтой атрибутике «Маккаби»…

Двадцать девятое. Сентябрь. На глазах…

Всего Израиля приспущенные флаги.

 

Помните, как вначале я писал о мастерстве Гари подчеркивать ракурсы? Так вот это стихотворение как раз и есть пример того самого ракурса, когда в слезинке старого иудея, попавшего на матч, отразился целый мир, спрессованный в память поколений. Что мы можем сделать? Да как минимум – не забывать. Не стать Иванами, родства не помнящими.

Приспущенные флаги – это реквием по невинно убиенным, который объединяет команды, болельщиков, зрителей у телевизоров. Все они вдруг прессуются в этого плачущего старого седого еврея, которого затопили детские воспоминания. Он и есть эпицентр события. Это – эмоциональная и семантическая развязка.

Не могу удержаться от личной ремарки: год назад, побывав в Израиле, я очень жадно выискивал аналогии и различия с Украиной, особенно в свете последних событий. Мой маршрут (так уж получилось, за что я безмерно благодарен моим друзьям) лежал вдали от туристических трасс и мест, я наблюдал «изнутри» жизнь кибуцев на Голанских высотах. Резко выраженная биполярность мира, очень трепетное отношение к армии и военным вообще, близость (и временная и географическая) к войне, внутренняя (ментальная) мобилизация… Мы гораздо ближе друг к другу, чем думаем. Сугубо субъективное мнение без претензий к обобщению.

Знаете, меня однажды удивила реплика киевского еврея, что он и его семья до сих пор никогда не покупает ничего, произведенного в Германии. «Как же так, - хотел сказать я – в наш век глобализации…  да и столько лет прошло…». Но ничего так и не сказал. Можно находить такую позицию нелепой, но это – Позиция, которую я уважаю. Другая полярность – Иваны, родства не помнящие. Почему-то я склонен думать, что Иваны – это в основном отпрыски палачей и вертухаев, а вот подобные моему знакомому – это люди, для которых Холокост – это урезанное дерево их родословной. Можно верить во что угодно и поступать как вздумается, но только не за счёт чьих-то жизней и судеб.

«Фишка» Гари Лайта как Поэта и Человека предельно сконцентрирована в этом стихотворении – по канве своего стихотворения он приводит вас к Вам же и оставляет наедине. Что Вы видите в ментальном зеркале? Просто честно ответьте для себя. По большому счёту, именно такую задачу и ставит перед собой настоящая литература.

Мизансцена 8. «Нивки»

 Во Вселенной Гари Лайта Киев - это родная планета, своеобразный «Amovable fiest», который «бликует» даже в текстах, напрямую не связанных с любимым городом. Но какой же теплотой наполнена каждая строчка стихотворений о Городе…

Нивки. Лето. Во дворе –

То футбол, то штандер…

 

За домами жгут костры

Шкеты лет по девять,

Как же запахи остры,

И пристало верить,

Что «Динамо» без труда

Справится с «Торпедо»,

В кухне бабушка, устав,

Ждёт к обеду деда.

В двух десятках строк автор прокручивает целую киноленту, причём не только картинки, но и звуки и запахи (мы слышим стук костяшек домино перманентного турнира пенсионеров, обоняем дымок костра, потрескивание угольков или микровзрывы кусочков шифера. подкинутых в костёр мальцами для остроты ощущений). Как это удаётся автору? Да просто (хотя эта простота сама по себе – опыт и талант) – он оперирует образами, которые до боли знакомы каждому, жившему в ту эпоху. Можно сказать, что символы, подобные штандеру, «Золоту Макены», Ихтиандру, ситро и пломбиру методом прямой иннервации вызывают в нашей памяти ассоциации, связанные с детством и юностью. А это, в свою очередь, та территория, которая дорога каждому человеку.

У Гари много подобных стихотворений, посвящённых Киеву – с привкусом лета, ностальгии, теплоты, мечтательности… Но «Нивки» мне очень нравятся за парадоксальный финал – сильную коду, которая на мгновение выбрасывает нас в сегодняшний жестокий мир:

Как безбожно далеки

Илловайск и Пески.

Лодка. Вёсла, плеск реки,

Поплавки и лески…

Великолепный приём! Внезапный контраст подобен лучу прожектора в ночи, делающих очертания предметов (в нашем случае – воспоминаний) резче, контрастнее, ярче…

А потом прожектор гаснет и мы погружаемся во мрак послевкусия от этого стихотворения…

Мизансцена 9. «От острых восприятий»

Поэзия Гари Лайта сильна тем, что в ней всегда чувствуется «прошивка» предыдущих поколений, генетическая память эпохи.

За год до танков в Праге и конце

Весны, пришедшей за полярной ночью,

Мы у родителей свершились, образца

Тех, кто был уничтожен между прочих.

Из первой памяти прошёл порезом Яр,

Я и сейчас ищу ответ в его оврагах,

Фантомный – пулевых отверстий жар,

порой невыносим в своих зигзагах

Именно вот эта неудовлетворённость, вечный поиск ответов, который порождает массу новых вопросов, и делает Гари таким классным поэтом (при великолепной технике, разумеется). Ведь он поднимает целый пласт исторических событий, который касается каждого из нас:

А в целом – исторический багаж

У нас такой – врагам бы не приснилось.

Мы потому не замечаем мелких краж,

Что вечно на дороге в Саласпилс.

Мудрость Гари как человека и поэта  в осознании того, что жизнь – это процесс, который протекает вопреки, а не благодаря:

Мы всё же появились – вопреки,

С особым стержнем, ощущением надрыва,

И не изменим предначертанной строки,

Чтоб всё у них не вышло с перерывом…

Мизансцена 10. «Прсвящение сказочнику»

Очень светлое стихотворение, наполненное ожиданием чуда и волшебства.  Поэзия и сказка работают с символами, их нельзя понимать буквально, за внешним антуражем событий кроется глубина подтекста, которая всплывает далеко не сразу. Вот почему нам так долго памятны сказки, прочитанные в детстве – потому что с возрастом мы видим их глубже, с новых ракурсов. Поэзия тоже апеллирует через эмоциональную сферу к бессознательному посредством метафорики. Именно поэтому сказочник и поэт в этом стихотворении, по сути, один персонаж:

Где бы сказка ни звучала,

Суть и вес имеют место.

И лиха беда начало

Если сказочник – кудесник.

Ну, если он к тому же

Тонкий лирик, то держитесь.

Тонкая ирония узнаваемого и одного из самых любимых мультиков детства «Капитан Врунгель» Давида Черкасского (лейтмотив которого вынесен в эпиграф) с едва уловимым привкусом куража озорного Григория Остера, с одной стороны, на раз подкупают детскую аудиторию, а, с другой стороны, через улыбку и юмор поднимают и вполне серьёзные проблемы, обращённые к  взрослым и думающим собеседникам:

И спешат их мир устроить

Персонажи дяди Фимы,

Тут и взрослым вникнуть стоит,

Ибо неисповедимы

Строки данного поэта…

Благодаря гипертрофированной, чрезмерно развитой интуиции и эмпатии поэты, подобно собакам, чувствуют землетрясение задолго до того, как оно произойдёт (в переносном, конечно же, смысле) и точно также способны чувствовать и продуцировать, выстраивать конструкты доброты и светлого, чудесного мира, который ими познаваем умозрительно через сферу чувственных восприятий, то есть Творить Сказку. Поэты, в отличие от политиков, видят мир единым в своей гармонии, целым и неделимым, вот почему в этой сказке существует перекрёсток Бессарабки и Бродвея, Днепра и Мичигана, а Египет и Синайская пустыня – рядом, за углом. В эпилоге лёгкая горечь сожаления, что люди редко прислушиваются и мало доверяют таким вот Сказочникам – ведь мир мог бы быть лучше и добрее благодаря им:

Капитан и соучастник,

Яхту верно назовёт…

Мизансцена 11. «Прелюдия»

Гари Лайт – мастер подтекстов, смысловых наслоений и ассоциаций. Ну, вот хотя бы давайте начнём с простого вопроса: какова жанровая принадлежность этого текста, о чём он? Казалось бы, чего сложного – любовная лирика, стихотворение об одиночестве, какие могут быть сомнения. Но всё ли так просто?

Да, стихотворение, безусловно, об одиночестве. Но каком одиночестве? «Прелюдия» - не случайное название. Семантический центр тяжести смещен в коду стихотворения, а всё, что ей предшествует – прелюдия, по сути, и есть. Я вижу своеобразный эпицентр произведения вот в этих строках:

и чудом выживший сержант

отдаст ей ладанку до встречи,

зачем он ей, её талант –

ей так неловко быть претечей,

к тому ж пророки в основном

ей не в глаза глядят, а ниже,

и паства тоже о больном –

но нет ответов в Пятикнижье…

Контраст (слой) первый: сержант (рядовой) – талант. Вот чуть ранее по тексту:

затем появятся стихи –

лёд в восприятье рядового –

незавершённые штрихи,

в размер не вписанное слово.

Налицо конфликт непонимания между Поэтом как Творцом и плебсом как паствой, что озвучено буквально в первых же строчках стихотворения:

Лишь предисловие плечей,

несоответствие начала,

она сравнительно ничей

была в иллюзиях Шагала…

«Несоответствие начала» - очень показательно. Если делать расстановки по Чезаре Ломброзо («Гений и помешательство»), то Поэт как созидатель и творец собственного мира будет для обывателя всегда ненормальным, сумасшедшим. Это в принципе два элемента, которые как несмешивающиеся жидкости – суспензия на какое-то время достижима, но одним они никогда не станут:

Здесь с ней поступят как всегда,

расклад заранее предложен,

вновь, как и в прежние года,

она не с тем разделит ложе…

Заметили? Вторым планом неоднократно автор подбрасывает нам неявные  намёки и отсылы к религиозным, мистическим и библейским началам (храм, ладанка, предтечи, пророки, Пятикнижье).  Помните? «Вначале было Слово». Здесь  мы подходим незаметно к границе (слою), за которой в лице героини начинают проступать божественные черты, потому что Автор – это одна из ипостасей Творца, его Аватара.  И суть конфликта в том, что паства «ей не в глаза глядит, а ниже», то есть видит телесную оболочку, игнорируя  (не видя) духовной. Именно в этом трагизм стихотворения, его драматургия. Вот Вам и любовная лирика…

Мизансцена 12. «Эффекты озера»

Непростое для понимания стихотворение. Казалось бы, всё ясно – пейзажная зарисовка (по жанру). Но это только видимый слой. Давайте попробуем копнуть поглубже.

Эффекты озера –

особый некий жанр,

сквозь пелену идущего тумана,

владеющего свойством исчезать…

Когда ни горизонта, ни перил,

как, впрочем, и себя уже не видно,

но наугад, на ощупь на восток…

Давайте без споров о теософии всё же предположим, что человек был создан по образу и подобию Бога, который реализован в трёх ипостасях. Редуцировав до понятного уровня, предположим в человеке три совмещённые сущности, а именно: телесную), ментальную (рассудочную, то есть сознание) и бессознательную (интуитивную, духовную). Искусство как таковое строится на физических проявлениях (слово, музыка, движение, формы, цветовая палитра) бессознательного, оно целиком оперирует символами и образами духовного мира.

Это стихотворение с самого начала размывает пейзаж (скорее, даже, только намёк на него) в пелену тумана, «владеющего свойством исчезать». То есть автор (возможно, не осознавая того) подобно шаману, хочет видеть не само озеро, а его проекции в «верхнем мире» и свои духовные связи с этим мистическим озером, которое суть собирательный образ:

Эффекты озера,

уюту вопреки, манят на воздух,

что грунтован нынче, не струнами гитары,

а горой густозамешанного неба в антураже,

вот-вот готового поддаться наважденью

переводного этого холста…

Что опять-таки нехарактерно для пейзажной лирики, мы не понимаем, на какое конкретно озеро смотрит автор: Мичиган ли это в Чикаго, Остоженка ли, Русановка или залив Гудзон – для данного контекста это совершенно неважно:

Эффекты озера в заснеженной Москве

так далеки, что даже непонятно,

что есть Остоженка кому-то наяву,

а вовсе не в отрывках сновидений,

когда приобретаемый кураж

уходит с самым первым ощущеньем,

как это, в самом деле, далеко.

Как по мне, то это очень похоже на самдхи – состояние, которое совмещает временные и пространственные восприятия в попытке познать себя посредством созерцания.

У меня лично вызывает невольные ассоциации с медитативностью пейзажной лирики Роберта Фроста. Я бы даже сказал, что на таких стихотворениях и познаётся сущность Поэзии:

Эффекты озера

безмолвны и чисты,

едва доступны описанию словами,

особенно по-русски, от души.

 

Для заинтересовавшихся даю возможность самим сложить своё впечатление об этой книге.

https://www.garylightlit.com/traektorii-vozvrashenij-kiev?fbclid=IwAR37BjPuz9mAv5fKt10tgN3GzG0lkQkula0uZq7vLC8t3tWJbt7FdpPp-G0

 

 

 
Телефон: