«Русский Гофман»
раздел ФЕСТИВАЛИ
Главная \ Поэзия \ Л.А.Кутырёв-Трапезников (Россия)

Л.А.Кутырёв-Трапезников (Россия)

 

ЛАКутырев-Трапезников

 

Л.А.Кутырёв-Трапезников (Лео Сильвио – псевдоним в Интернете). Литератор, журналист, филолог, кандидат педагогических наук, член Международной ассоциации писателей и публицистов.

Родился в городе Уссурийске (Дальний Восток). Работал учителем русского языка и литературы, старшим научным сотрудником НИИ общей педагогики АПН СССР, заместителем директора школы по науке, главным редактором муниципальной и региональной газеты, заместителем гл.редактора газеты «Российский писатель», пресс-секретарем Союза писателей России.

Ныне – Шеф-редактор литературного альманаха «Гражданинъ» (общероссийское некоммерческое электронное издание).

Автор нескольких книг, многочисленных журналистских материалов в отечественной и зарубежной периодике, а также стихов и прозы в литературных сборниках, газетах и журналах СССР и РФ.

 

Стихи последних лет

 

На исходе марта

 

– Это зима уходит вверх по Неглинной, –
скажет в окно, как слепит строчку из глины,
женщина в спальне, сбросив с плеч на диван
призрачный шанс – остаться ночью невинной,
и обречённо вдруг за истиной к Вам
кошкой голодной прыгнет в чёрное нечто
слишком трагично или слишком беспечно…

Вы не поймёте этот жест слабовольный,
ибо, привыкнув к жизни в стиле «фривольно»,
легче в рассудке тихо выключить свет,
чем распознать во мгле эмоций, как больно
всё на куски разбить и с криком вослед
музыке солнца прямо в синее утро
прыгнуть с балкона, без иллюзий как будто…

Женщина в горьком смысле тёмного яда –
это искусство или только услада
с видом на райский угол, то есть уют,
если под шелест платья, в принципе, надо
лишь объяснить, чей образ к небу ведут
птичьи следы цепочкой узкой и длинной:
– Это зима уходит вверх по Неглинной…

 

Темнота судьбы

 

Усмешка царя, убиенного ночью
по знаку супруги, в тебе кровоточит.
Ошибка в интриге – и шаг в пустоту.
И ты балансируешь слева направо
над бездной, где прошлое трезво и здраво
смеётся на дне с папироской во рту…
И вот, лихорадочно, как на лету
из тульской двустволки подбитая птица,
за воздух пытаясь ещё зацепиться,
ты рухнешь в безвременье или в цейтнот,
а дальше, как нож из кармана убийцы,
прозренье в угасшем рассудке сверкнёт.

Ухмылка царицы, припудрившей носик
над гробом супруга, в тебе плодоносит.
Интрига в ошибке – и шаг в никуда.
И ты балансируешь справа налево
над веком, где бесы от страха и гнева,
кружат в темноте у пустого гнезда…
И вот, понимая, что вся чехарда
с успехом, которого нет и в помине,
таится в ногах венценосной рабыни,
ты падаешь в сумрак ­– на самое дно,
а дальше, как пушкинским письмам в камине,
душе во Вселенной сгореть суждено.

 

Тёмное прошлое из слоновой кости

 

Сиреневые сумерки с метелью
и «Три семёрки» – эхо тех времён,
когда рифмовкой душ Пигмалион
лепил советский образ Галатеи…

1977
Москва. Новослободская. Марина –
студентка с биофака в мини-юбке,
чей облик ослепительный и хрупкий
игриво шёл, светясь неповторимо,
в те годы на интимные уступки
и комсомольской песней ставил крест
на перспективах фабрики невест.
Москва. Семидесятые. Малина
сосков набухших в темноте общаги,
портвейн, окурки и дороги длинной
предчувствие – сегодня всё невинно,
а завтра? Всё таинственно. Прощайте!

2017
Марина Александровна, владея
квартирой однокомнатной на Сходне,
мучительно сошла с ума сегодня 
и впереди – дурная богадельня,
а не красавец, пусть иногородний,
который был когда-то слишком чист,
как ангел или брачный аферист.
Марина Александровна с похмелья
ругается на лестничной площадке
с кремлёвской властью, в сущности, имея
ошибку в прошлом, где была идея,
а ныне? Всё бессмысленно. Прощайте!

PS
Сиреневые сумерки, как шерсть
на спицах снега в лунном абажуре,
не помогают книгу звёзд прочесть
при всей любви моей к литературе…

 

Образ

 

Ты в чёрном плаще на шестом этаже
снаружи – в прошедшем, где дождь моросящий, –
там думает юноша с искрой в душе
о звёздах – всё реже, о деньгах – всё чаще…
Ты в чёрном плаще и похож на грача,
летящего низко на уровне окон,
всё реже тоскуя о чём-то высоком,
всё чаще от страха в подушку крича,
а женщина рядом, как в чеховской пьесе,
при стрессе – болезненна и горяча,
но в тайнах любви – при своём интересе…

Ты в чёрном плаще за разбитым окном,
где улицу небо на лужицы режет,
как старый закройщик, мечтая тайком
о солнце – всё чаще, о деньгах – всё реже…
Ты в чёрном плаще, словно сгусток чернил,
и выбора нет, если водки ни грамма,
всё чаще – друзей исчезающих драмы,
всё реже – до дрожи мальчишеский пыл
с фривольным словечком вослед поэтессе,
при этом процессе – ты миру не мил,
но в тайнах любви – при своём интересе…

 

Ошибка Чаадаева

 

Признал свою страну гнездом порока
и указал на Запад одиноко
с гримасою безумства на лице…
По крайней мере, так официально
звучал вердикт царя. А дальше – тайна.
Аристократ. Философ. Офицер –
сын Марса в бородинской мясорубке,
где стал героем и остался цел.
Ценил науку вместо женской юбки,
но Родину, к несчастью, не любил,
что подтвердит любой славянофил.

В иных веках, как в омуте, заметить
осколки фраз, вопросов, междометий
и ложь найти – отнюдь не моветон.
С историей всегда проблемы – слишком
похожа на игру, а люди – фишки.
Ошибка Чаадаева не в том,
что не любил Россию. Нет. Глаза бы
открыл сегодня – вздрогнул и перстом
не стал бы нам указывать на Запад,
где, приближаясь к сути чёрных дыр,
с ног на́ голову перевёрнут мир!

 

За дверью в рай

 

Откроешь дверь, а там – чужие планы
на рай земной в китайском интерьере,
а мальчик тонет в чёрном фортепьяно,
играя увертюру к высшей мере…

Откроешь дверь, а там – чужие виды
на катастрофу в белом пеньюаре,
а дураки под статуей Давида
интригу жизни в карты проиграли…

Откроешь дверь, а там – чужое небо
над красным веком, падающим гулко,
а ты в игре словес живешь нелепо,
сравнив судьбу с историей окурка…

Откроешь дверь, а там – чужая обувь
и голоса из полутёмной спальни,
как будто ангел, связанный с любовью,
играет беса, связанного с тайной…

 

Гусиное перо

 

Пером гусиным пишу, как будто
судьба – две капли весны и йода,
где без эмоций мелькают смутно
иные взгляды, иные годы…
Весна всё дальше – зима всё ближе.
На белом фоне сирийской ткани
я слышу скрипку души и вижу,
как разбивают её о камни.
Весна всё дальше в изломе линий
сухих и чёрных, а ветер юный
на них играет, как Паганини –
до первой крови, срывая струны.

Пером гусиным пишу, как будто
судьба – две капли зимы и яда,
где от эмоций сбежать не трудно
в иные годы, в иные взгляды…
Зима всё ближе – весна всё дальше.
На чёрном фоне турецкой плитки
я знаю: век мой – с осадком фальши
и от рассудка – одни убытки.
Зима всё ближе к последней мессе,
как Моцарт в тайной игре порока,
но, если праздник чужой, уместней
уйти красиво и одиноко.

PS
А дальше – пропасть, а дальше – бренность.
Понять бы только под небом синим,
что здесь в незримой руке Вселенной
я был всего лишь пером гусиным…

 

 

Три известных стихотворения

 

Машенька

.
Тихо плачет Машенька в больнице —
у соседки новые игрушки,
и какой-то ужас ночью снится
и на ухо шепчет: «Дома лучше!»


Фраза очень правильная, кроме,
может быть, существенной поправки:
лучше — это, значит, в Детском доме —
пятый километр по Ярославке.


Няня из Детдома — тётя Сима,
добрая, но пьющая не редко,
привезла четыре апельсина
и носочки в голубую клетку.


«В нашем доме — всё в порядке, только
не хватает простыней и маек,
а дружок твой — пятилетний Колька
ничего еще не понимает!»


Вот к соседской девочке подарки
снова мама привезла поспешно
и домашний суп из скороварки —
это вкусно, Машенька, конечно…

 

У соседки на больничной койке
посидела мама три минуты,
но весь день в палате жили стойко
запахи семейного уюта.


А диагноз на бумажке синей
говорит, что надо в понедельник
бедной в разных смыслах тёте Симе
принести большую сумму денег…


Ну, откуда у неё богатства?!
Говорят, виной всему эпоха,
но тогда бессмысленно ругаться —
Машеньке сегодня очень плохо…


Взрослые смотреть уже не в силе,
видя слабость этих детских ножек:
«Не поможет Машеньке Россия
и никто на свете не поможет!»


Очень больно попке от уколов,
и в окно ночная бьётся птица,
и сердитый доктор Богомолов
почему-то перестал сердиться…


Как всегда, по радио весь вечер
льётся дурь ди-джейских «балалаек»,
а в больнице горечь русской речи —
ангел эту землю оставляет…


В голубую клеточку носочки
медсестра возьмет из детских ручек —
скоро извещение по почте
тётя Сима от судьбы получит.

 

 

 

Монолог женщины

.
Я в постели у Вас обронила цепочку,
чтоб вернуться был повод в астральную близость,
и наивных надежд голубиную почту
берегла для развязки романа — и злилась…

 

Я узнала в тот вечер, что делает с нами
Ваша власть от иллюзии до беспредела,
и пила виноградное рабство признаний
из бесчестных до ужаса губ — и пьянела…

 

Я ждала Вас в подъезде, где быстрый и юркий
жил сквозняк, акцентируя кукольно ярость,
и слова подбирала к судьбе, как окурки,
чтоб швырнуть, наконец, Вам в лицо — и смеялась…

 

Я за Вами, как цацки ворует сорока,
подбирала насмешки, уйдя в молчаливость,
но молиться за князя греха и порока
не могла, на колени упав, — и молилась…

 

Я бежала, и окна, как чёрные дыры,
поглощали моё инородное тело,
и по стенкам прокуренной этой квартиры
Вас размазать желала до слёз — и жалела…

 

Я рвала Ваш портрет на неравные доли
от игры в дурака до крутого загула
и плыла по течению истинной боли,
и надеялась выплыть на свет — и тонула…

 

Я себе представляла, как в стиле инферно
Вы танцуете с дамой, раздев для начала,
и пыталась кричать из кошмара, наверно,
что пора к психиатру нам всем — и молчала…

 

Я была Вам изломанной в ласках игрушкой,
ненаглядный мой шут, негодяй и кутила,
соблазняющий женщин почти равнодушно!
Я всегда ненавидела Вас — и любила…

 

 

 

 

Журналист


На военном злом аэродроме
он курил небрежно сигарету.
В жизни было всё отлично, кроме
личной жизни, скажем по секрету…


Докурив, он усмехнулся тонко –
и окурок символом экстрима
весело разбился о бетонку
на осколки пламени и дыма.


Королём дурацких репортажей,
открывая двери криком: «Пресса!»,
он мотался по стране и даже
с женщинами спал без интереса.


Но сегодня, к чёрту – извините! –
всех послал и рвался не по льготам
с Финского залива через Питер
на Москву влюблённым идиотом…


В первый раз в душе его пропела,
обожгла – как спирт хлебнуть из фляжки! –
юная возлюбленная в белой
и смешной, как мир, ночной рубашке.


Журналисту в сорок лет не нужно
толковать о смысле жизни тленной –
в сердце всё трагично, а снаружи
всё прилично, скажем откровенно…


Как мальчишка дерзкий – это важно! –
он мечтал, конечно, ради шутки
на глазах у изумлённых граждан
расстегнуть ей молнию на юбке…


А потом шататься целый вечер
с нею там, где фонари потухли,
и под вальс ночного Москворечья
целоваться у себя на кухне…


Расстегнуть бюстгальтер – если можно! –
обнажив ей грудь, как в мелодраме,
и соски, набухшие тревожно,
облегчить дрожащими губами…


Он мечтал ей розы «Кама-Сутра» –
восемь белых и тринадцать красных –
бросить на колени рано утром,
ибо утром все слова напрасны…


Время лечит, а судьба хохочет –
и мечтать о будущем нелепо!
Вот рукой махнул знакомый лётчик
и позвал в безоблачное небо.

Запахи бензина и дюраля
пропитали воздух повсеместно.
Ту-16 шёл на взлёт, играя
в дурака с удачей, скажем честно…

 

Триста метров «старый ворон» звонко
пролетел и вдруг неотвратимо
рухнул вниз, разбившись о бетонку
на осколки пламени и дым
а.

Новости
все

79389376_2845903445422739_6387343386856128512_o

25 января с 17.00 до 20.00 часов

Арт-Кафе Букiторiя Ул. Николая Лысенко,1, Киев

Вход свободный.

Презентация книги Тариэла Цхварадзе (Tariel Tskhvaradze) "До и после". События, описанные в этой книге – путь реального человека из криминала в большую поэзию. Почти мгновенное, непостижимое превращение героя из криминального авторитета в популярного поэта не имеет прецедентов в современной литературе.
Как будто Всевышний переключил тумблер в голове. Иначе, как Божьим промыслом, такое не назовёшь...
Повествование охватывает период с 1957-го года по сегодняшний день. Много места уделено 90-м годам. Оно насыщено сценами криминального характера, элементами лагерного и тюремного быта и основано на реальных событиях. Автор не понаслышке знаком с этой жизнью, поэтому повесть максимально правдива. В ней есть и любовь,
и юмор, и страдания и все революционные процессы периода «Перестройки».

Вот что говорит после прочтения книги Андрей Макаревич: «Мы познакомились с Тариэлом на фестивале поэзии в Киеве, и все эти годы я знал его как хорошего, зрелого поэта. Я и не предполагал за его плечами такого рода жизненный опыт, и эта книга стала для меня откровением. Она написана простым, „нехудожественным“ языком, а оторваться от нее невозможно. Удивительная история, удивительная судьба!».

10.01.20
Телефон: