Главная \ Архив \ Марина Гарбер (США) \ «И вот тут – зажигается свет»

«И вот тут – зажигается свет»

***

Свет еще не зажжен — это брод между светом и светом,

сумасброд у ворот — верти-ветер стучит сапожком,

и гудит, и густеет пловец тополиный, при этом

распрямляя картонную спину, как перед прыжком.

 

Наше время согласных — домов, пешеходов, предметов,

наше бремя безгласых — откуда нам взять голоса?

Только выдох на выходе облака из вапоретто —

то пунктир, то сплошная, от сих и до сих полоса.

 

В междусмертье (такого не сыщется слова, я знаю,

в словарях — ушаковых и дальних — значений прямых)

я люблю тебя так, как божественный первенец, рая

одинокий жилец, несвободу — от сих и до сих.

 

Я держусь на повторах, на рифмах — свои и чужие

атакуют, кружа над косматой моей головой,

и покуда цитаты крыла под форзац не сложили,

говорю: между смертью и смертью труднее всего

 

обойтись без анафор, без аллитераций, без «алле,

алле-оп» — этот фокус волшебное сводит на нет.

Но пока мы в потемках блаженное слово искали,

опускается ночь. И вот тут — зажигается свет.

 

***

Всё то жемчуг, что белело вначале,

всё то мусор, что перечит порядку.

Постепенно жизнь в нежизнь превращали,

створки комнат — в антикварную лавку,

и за тем, как мы с любовным упорством

прорастали из ампирных развалин,

наблюдал — статуэтного роста —

из-за шторки антикварщик-хозяин.

 

У тарелки с пастушком — ободочек

блеклый-блеклый, золотился когда-то,

под торшером на кавычки и точки

распадались имена и цитаты,

вещь в себе меняла право на лево,

чтобы память не давила на жалость,

даже белка в колесе бронзовела,

медно-медленно по кругу вращалась.

 

Через раз дыша, ждала занавеска

фотографий превращения в камни,

в кухне рыбки замирали от блеска,

а когда-то нам аукали ртами, —

та, которая вчера слыла вещей,

исчезала среди многих и прочих, —

так дыра впотьмах становится вещью,

а с утра была изъяном и порчей.

 

И поди теперь в парче отыщи нас

между чучел козьей кожи Кордовы,

между кукол, обречённых на вынос,

махогоновых божков твердолобых.

Выпадая из себя и обратно,

крупной мелочью ссыпаются в ящик

из настольного светильника пятна —

их напрасно выводил антикварщик,

 

чуя жизни тяготение к смерти,

причитая отрешенно и мимо:

всё продастся, распадётся, а эти —

неделимы...

Рассмотревший нас подробно и мелко,

занавешен, от затрат безутешен,

прозревает антикварщик: он — белка,

мы — в зубах его железный орешек.

 

***

По лестнице, которой больше нет,

в пятнадцать складок (пятая — щербата),

пружинисто наверх взлетает шкет

непоротый — к словам «ученье — свет»

на выгоревшем ватмане плаката.

Но если нет её, ты скажешь, то

откуда взяться школьнику? И всё же,

как весело подкрылышки пальто

топорщатся, как прилипают к коже

губ лопнувшие пузыри ситро.

 

По городу, которого давно

с огнём не отыскать на новой карте,

не мы идём, а просто тети-дяди

неспешно выползают из кино,

и чуть поодаль — маленький Вивальди

несет весну в футляре... Всё равно,

как звался город, правда или ложь,

кто попирает жизнь движеньем ловким,

чтоб тот, который ждёт на остановке —

нет, не меня! — был на тебя похож.

 

По улице, где задом наперёд

плывут громадой ледоходы зданий,

и тополя в грозу, и горожане,

и голуби у золотых ворот,

и даже ты, такой родной и дальний, —

всё вывернуто, всё наоборот.

Летят назад, хотя стремились вверх,

в самих себя в конце впадая, реки,

зеркальные приподнимают веки,

чтоб выловить и обозначить всех,

все адреса и вывески: от «белХ»

и до «течуереП» в стекле аптеки.

 

Откручивая время до нуля,

как счётчик в аритмической парадной,

меняет направление земля,

и глубже оседают тополя

в лебяжьем оперении парадном.

От площади, похожей на батут,

отскакивает в небо ливень прыткий,

и вид на город с глянцевой открытки

сужается, обозначая: тут —

где нам ситро в мурашках подают,

и маки у цыганки на косынке

вот-вот сгорят и снова расцветут.

 

***

отцу

 

Не закончилось лето Господнее,

но закончились август и зной,

горизонт распластался свободнее,

словно спущенный мяч надувной,

и мальчишки, игравшие давеча

в броненосцев на зыбком песке, —

в бухту школы кораблики Галича

направляются вниз по реке.

 

Самопальные, смятые, смирные,

ваши волны — асфальт и слюда,

вы впитали газетными спинами

вязь «Работницы», шрифты «Труда».

Рай, обещанный передовицами,

открывается: швабру-смычок

поломойка несёт круглолицая —

с бухты в бухте живой маячок.

 

Начинается жизнь переменная,

перепалок осенний сезон,

будут молнии биться с антеннами,

будет ливень ерошить газон,

не оставит просвета для прошлого,

унесёт на песчаное дно

бочку кислого, ложку хорошего —

просто так, впопыхах, заодно.

 

Перекрёстки трещат и полощутся,

светофор по кадык в бахроме,

флот потоплен... И только уборщица

держит мёртвое лето в уме:

ей осталась тоска в знаменателе,

на линолеум выпавший мел,

и прищур молодого спасателя,

что загадочно в море смотрел.

 

 

 

 

***

Ничего не придумано, ничего не написано нового,

по земле растекается золото, по небу — олово,

музыкант на углу выбивает слезу из прохожего,

это значит, что в уличной музыке мало хорошего.

 

Это значит, что мы повторяем, киваем, рифмуемся

с прозвеневшим трамваем, со всей одураченной улицей,

проплывают пальто и несут непокрытые головы,

нам известно — куда, но и там — ничегошеньки нового.

 

Всё на свете изъято из мрака, из воздуха нищего,

и старуха в прихожей, скрипящая сапожищами

да клюкой в потемневшее зеркало норовящая, —

там обновой своей любовался ребёнок вчера ещё.

 

Он теперь в нелюбви, в одиночестве, в музыке камерной

тонет, зоркий и чуткий, лицо обесцветилось, замерло.

Что он видит во тьме? Пастуха с белоснежной отарою.

Что за песенку слышит? Пастушью, затёртую, старую.

 

***

«Это облако? Нет, это яблоко».

С. Гандлевский

 

Я сижу над тетрадкой линованной,

заношу мелочёвку в реестр:

купол города, неба линолеум,

отцветающей яблони крест —

всё вторичное, всё преходящее,

расположенное на виду, —

из меня заговорщица та ещё,

не подаришь, сама украду.

Эта ниточка тянется к гавани

и её теребит ветерок,

извлекающий пользу из яблони,

терпеливой ранетки урок,

будто в дереве прячется лучшее,

недоступное горе-уму,

и оно шелестит — равнодушное

ко всему, ко всему, ко всему.

 

Я слежу, замерев по-охотничьи,

как на сходку ползёт саранча,

как слетаются певчие родичи,

о пернатом житье хлопоча,

и тогда из красивой напраслины

прорастает неведомо что —

вспышка: детское, мокрое, красное

в коридоре пылает пальто;

в миске тонет скорлупка кораблика,

трепыхается стол у стены,

где ножом перезревшее яблоко

разрезают на дольки луны;

вспышка: грубые руки соседкины

обрывают сирени кусты...

Что же ты прикрываешься ветками,

устыдившись своей наготы?

 

Я такая же, слышишь, такая же, —

не дышу от любви до любви,

но бывает, внезапно оттаявши,

под ключицей клюют соловьи,

и тогда, не поверишь, без разницы,

от кого этот яблочный груз, —

принимаю любого за Дафниса

и к земле неуклонно клонюсь.

На запястье — ворона-притворщица,

в изголовье — заигран закат,

безучастное облако морщится,

фиолетово травы шумят,

и мерцая иглою кощеевой,

ночь с рассветом сшивает пиит.

Опыт побоку. Голое дерево

изнутри обо мне говорит.

 

 

***

Мы не рванем с тобой в Ла-ла-коламск,

туда, где, горячи и волооки,

торговки в бакалее по рукам

и по глазам предсказывают сроки,

где дразнит небо цветом шапито

над площадью взлетевшая афиша

и снеговые шарики лото

сигают по муниципальной крыше.

Взлетает всё — лови его, лови! —

жизнь сыпется, искрит стеклянной пылью

и птичка вылетает из любви,

под фонарём выпрастывая крылья.

 

Но только ей, дрожащей на ветру,

расцвечивающей сюжет дурацкий,

не приземлиться — потому, что вру:

нет площади такой в Ла-ла-коламске.

Есть голубиный хор, но он молчит,

блестят к зиме начищенные шпоры

и маленькие чудо скрипачи

из музыкальной высыпают школы.

Они по-рыбьи раскрывают рты

в наивном ожидании поблажки,

но пятьдесят оттенков пустоты

зияют в городской многоэтажке.

 

Там коридоры, кабинетный ряд,

велюр партера, высота трибуны,

и люди в креслах бдительно следят

за тем, как мы перебираем струны,

как, между нами жарко продышав

громаду льда, зимы порядок грубый,

ты, отогнув заиндевелый шарф,

почти меня почти целуешь в губы.

Едва-едва соприкоснулись лбы

и выпорхнуло робкое «а если?»,

но кто-то резко — «если бы кабы», —

одергивает, утопая в кресле.

 

А я всё вру, я — проходимец, вор,

не из потребности, а по привычке

ла-ла-коламский измышляю двор,

где мы смычки меняли на отмычки,

где, выпуская нотную тетрадь,

жар-бабочку из канцелярской папки,

я научилась ложью созидать, —

а с туфтаря у жизни взятки гладки.

И посему, когда из-за угла

на нас впотьмах набрасывались тени,

мы уклонялись, помня: сослага-

тельное — лучшее из наклонений.

 

АВТОБУС

 

Где летит одуванчиковый парашют

с одноногим парашютистом, с колкими

к небу вытянутыми ручонками,

там летит автобус — пологий его маршрут

перемежен лотками, платками, ловкими

торгашами рыбой и птицей, пчёлками

над всем этим, горящими там и тут

остановками, остановками.

 

Вдоль дороги — соломенные корабли

разбросали во поле якоря,

пришвартован гостиный двор.

Как бы корни узорчато ни росли —

только вниз, и кренится к петле руля,

в сон сворачивая, шофёр.

 

Вдоль дороги в каждом окне — диван

предсказуем, продавленная спираль,

девка в чёрном, а в ярко красном

под окном какой-нибудь Одуван

рвёт рубаху, как будто его Стендаль

тут вписал напрасно.

 

Я однажды жила на одной волне

с этой странной жизнью, с такой-сякой

светомузыкой в темпе вальса,

а теперь, неразборчивая вполне,

костяной различаю, грудной тоской

опоздавшее: оставайся!

 

А ещё, ты помнишь прямую стать

муравы-травы под кривой сосной

и бессовестной сойки прыть?

Как хотелось лихом не поминать,

оступаться, ближнего целовать,

и, с ума сойти, лишь тобой и мной

быть.

 

Мы летим на крыльях, точнее вплавь,

или вскользь, виляя под стать ужу,

и когда, небо-небо в стекле двоя,

шумно катится кувырком земля,

мне шофёр говорит: «Выходи, твоя!» —

я боюсь, благодарствую и, представь,

выхожу.

 

 

 

***

Осень метит предрассветный час

красной тряпкой первого трамвая, —

это время вспоминает нас,

мягко о себе напоминая.

 

Там, в урбанистическом аду

вброд бульвары переходят зебры,

и с утра клаксонят какаду,

пешим ботам действуя на нервы.

 

Там идут Арапахо сыны,

кучерявых Чероки когорта,

и на них взирает бог войны

с высоты дорожного биллборда.

 

На работу, будто на парад,

к трудовому подвигу готовы,

в небе бог-айфон и бог-айпод

мирные ведут переговоры.

 

Первенцы уродин матерей —

нас на свете не найти матёрей.

Кто там задержался у дверей

в карнавальном облике вахтёра?

 

Это сын последних могикан,

бог любви, чувствительный ребёнок, —

пан пропал, попал в цветной капкан

огненных, оранжевых, зелёных.

 

Зоркий страж фабричных проходных,

часовой котельных и сторожек,

он в листве, как в письмах от родных,

ищет строчки правд-сороконожек.

 

А в родном вигваме кран течёт,

радио — то захлебнётся в гимне,

то по именам наперечёт

по жильцам отчаявшимся всхлипнет.

 

И на бывшей площади костров,

от которых не найти заслонки, —

за тройными стёклами бистро

стройные стрекочут амазонки.

 

Оттепелью кончится зима,

воркотня нахлынет дворовая,

по весне мы все сойдём с ума,

как с подножки красного трамвая.

 

Кто был всем, не вспомнит ни о чём,

бог любви помножит чёт на нечет.

Отчего же осень за плечом

рвёт и мечет, снова рвёт и мечет?

Новости
все

67907400_479987289494400_2838981964000657408_n

https://poezia.us/forum-2019/…

Участники форума

  • Михаил Cинельников Поэт (Москва, Россия)
  • Владимир Гандельсман Поэт (Нью-Йорк, США)
  • Сергей Гандлевский Поэт (Москва, Россия)
  • Михаил Рахунов Поэт, переводчик (Чикаго, США)
  • Борис Марковский Поэт, журналист (Бремен, Германия)
  • Сергей Лазо Поэт (Тернополь, Украина)
  • Котэ Думбадзе Поэт, философ (Грузия)
  • Елена Малишевская Поэт (Киев, Украина)
  • Леся Тышковская Поэт, бард, литературовед (Париж, Франция)
  • Татьяна Ивлева Поэт (Эссен, Германия)
  • Ангелина Яр Поэт, прозаик, журналист (Киев, Украина)
  • Дина Дронфорт Поэт (Франкфурт-на-Майне, Германия)
  • Елена Дараган-Сущова Поэт (Москва, Россия)
  • Борис Фабрикант Поэт, (Англия)
  • Анна Германова Поэт (Франкфурт-на-Майне, Германия)
  • Галина Комичева Поэт (Киев, Украина)
  • Ирина Мацкевич Поэт (Минск, Беларуссия)
  • Юрий Михайличенко Поэт, бард (Барселонав, Испания)
  • Саша Немировский Поэт (Сан-Франциско, США)
  • Олег Никоф Поэт, издатель (Киев, Украина)
  • Виктор Шендрик Поэт, (Бахмут, Украина)
02.08.19
Телефон: