Конкурсы
«Arka-Fest» Барселона
«Arka-Fest» Барселона
Открытый конкурс научно-фантастических рассказов на тему «Космос и человек: изучение, освоение, выжи
Открытый конкурс научно-фантастических рассказов на тему «Космос и человек: изучение, освоение, выжи
Главная \ Рецензии \ Дмитрий Петров (Россия) \ Белое море - эссе о Викторе Серже

Белое море - эссе о Викторе Серже

Это эссе Дмитрия Петрова о замечательном писателе, поэте, публицисте и отважном человек Викторе Серже стало предисловием к его повести «Белое море», написанной в 1930 году – между двумя тюремными сроками. Слава Богу – короткими.

Биография ли это? Да. Написанная широкими мазками и короткими штрихами.

На полотне, до которого автору удалось дотянуться сквозь мглу, которой порой так густо окутывал жизнь человеческую ХХ век. И всё же проза, стихи и статьи Виктора Сержа, как и тексты многих его коллег и друзей – Николая Гумилева, Сергея Есениа, Бориса Пильняка и многих других, мерцая маяками, указывали людям выход. Итак - Дмитрий Петров:

 

ЧЕЛОВЕК И МГЛА

 

1.

Европа точит ножи –

Безбожники, станем на стражу границ!

Экий плакат прилепил активист Галкин на стену колхозного клуба…

Так и видится кровожадный бандитский притон варваров, вострящих оружье на рабочих и крестьян. Крепи ряды! Неугомонный не дремлет враг золотопогонный. У него на пути – колонны непреклонных батальонов безбожников пеших и конных. Границы на замке. Сугробы непролазны, равнины – необъятны. Век шагай и скачи куда хочешь – и во век никуда не доскачешь. Хоть копья точи, хоть штыки. Не одолеть им пушистые хлопья непроглядной российской пурги.

Сон, сон. Снежный склон. Санный след. Глаза слипаются. Начинается повесть «Белое море».    

Доктор Чудь и инспектор Керк упорно делают вид, что они – ее главные герои. И подалисьв дикий край изучать: сколько там сифилиса, ревматизма, ударников труда,артелей и сильна ли советская власть. А по правде, видать подались от греха чтоб сберечь потроха. И вот, они здесь – в белизне. Призраки городовмаячат невесть где.Там  внимательные люди за столом с сукном мечтают догнать Америку – дать рекордную плавку: двадцать миллионов бубенцов. Им слышен звон бубенцов из далекой мечты.

А здесь –тишина и поморы.

– Откуда вы?

– Из Мглы.

Такв тумане вдруг звякнут какие-то отзвуки фэнтези… Но вокруг не фэнтази – фантастика. Бескрайний снег. Незримыйпуть. «Мгла, Мгла, – бормочет доктор Чудь. – Вечный мрак. Все там будем!» Бу-у-удем… Бу-у-удем… – воет буря. И хохочет, заметая…

            Кто ты? Зачем ты? Куда ты? Какая банальщина! Таких вопросов здесь не задают.Здесь «тридцать или пятьдесят километров тундры, двенадцать или пятнадцать дней на санях, какая разница?.. Если мы вдруг исчезнем… допустим, нас сдует ветер и унесет на Северный полюс – кто это вообще заметит, а?»

            Но – нет: есть «цифры, статистика, люди…» Кому они интересны? И кому нужны их деревни? Вот что хотят понять Чудь и Керк – взрослые Чук и Гек по версии Виктора Сержа. Братья по классу…«Поедешь на север, поедешь на юг, везде тебя встретят…»

Мы не знаем, как их зовут. Пятилетка оставила только фамилии. И им, и крестьянам, и рыбарям: Безруких, Карпов, Платошкин, Галкин.

Имена есть только у женщин: Марфа – местная женка; туберкулезница Тася; Нина, «точно омытая лучами бесцветного солнца, с робкой улыбкой, затаившейся в светлых глазах» – сосланная на север московская чмара. Эх, пляс-перепляс! В клубе вечеринка.

Женится мой батюшка –

С кем же будет матушка?

            А из красного угла им будо прихлопывает, эх – не Никола Угодник, а склеенный из половинок фотографии человек в очках с бородкой. Нет, нет – не Троцкий! Упаси нас, матушка Ленинская Авиация! А всесоюзный староста Калинин –старый, хитрый, главный в Президиуме ЦИК… В повести речь про то еще время, когда уже, вроде, поняли, что «есть только человек на земле и звезды на небе», но за правителя еще почитали того, кто вменяет налоги, а не офицера НКВД.Хоть его и предчувствовали.

            Чудь доволен. Он разоблачил миф: в этой деревне не все сифилитики! А только 4 процента. Да и у тех – вторичный. Слава труду!

Керк – открыл: в кооперативке– только рисовая пудра «Тэжэ» да вздутые консервы. По приказу начальства цена на них вечно растет. Да никто не берет. Керосин – по карточкам. Мыло? Нет.Ткани? Нет. Гвозди? Нет. Сети? Нет. И это – рыбацкий край!?А изчего плести-то? И с чем идти в море?

Растяну гармошку шире,

Пусть девчата подпоют,

Чтоб узнали во всем мире,

Как колхозники живут.

            Мгла.

 

2.

Глянешь в окно, и там – небытие. Погасишь свет, и тьма, прорвавшись сквозь щели в ставнях, заполнит комнату. Это знают и герои, и Серж.

            Автор текста о беде по имени «Великой перелом». Он написан до Платоновского«Усомнившегося Макара», «Впрок» и «Котолована». Сталин не делал на полях «Октября» пометок о Викторе: «подлец», «болван», «мерзавец», «балаганщик», «беззубый остряк», «да, дурак и пошляк новой жизни». А тот и не пытался печатать ее в СССР. А вышла она во французском журнале «Фейе блё» в 1932 году.

            Когда ее автор вновь сидел в советской тюрме.

            А повесть жила сама. Толкуя изумленным парижанам, как «леса Мезени и Онеги обгладывают армии лесорубов, как реки несут трупы деревьев, а пароходы везут их в Европу – состояние для западных дельцов и золото для Советов, на которое купят машины. Но часто плавучее золото прорывает заслоны и мчит в океан. В – никуда.

            «Никуда», «пустота», «тьма», «смерть», «мгла»…Порой кажется – это ее главные слова. Ключевые образы. Как и ветра, что вместе с песком уносят кости с кладбища в Пустозерске.

            Ссыльный в пенсне ведет там полит просвет. Ну – не разучился мыслить человек.Что с таким поделаешь? Прав он или нет? Может, и – нет. Как и все, кто пытается бороться. А кто прав? Тот, кто выживает. Сумеет приспособиться. А этому – вряд ли удастся. Но с ним приятно видаться. Так греют руки у огня…

            А до совхоза «Красная юрта» – пути три дня. Среди рустой зимы. Но пути жизни прямы. По ним триумфально шествует социализм (в его сталинской версии) по арктической тундре. Пусть – бесплодье земли, бескровность простора, невежество, мрак, ледяные века, но борцы побеждают по воле ЦК. Их поступь тверда. А рука – крепка. Но лапарская пуля – метка, а лыжня – легка. Лежи, комиссар. Вот так. Пока.

            Но социализм на повестке дня у начальника Галкина:«план, индустриализация, железная дисциплина»,«результаты придут сами собой»!А для Чудя и Керка (ну и дела!) социализм–это «справедливость, способ обращения с людьми так,чтоб каждый чувствовал себя человеком…»

            Галкин: что за мелкобуржуазный гуманизм? Если станем беречь людей, то куда придем? Исполним ли хоть одну директиву? А с классами как, гражданин? Ведь нет человека вне класса…Долой бескрылый либерализм! А точнее – право-лево-центристский уклон – тогдашний прообраз «сионо-анархо-фашистского заговора», который кое-где ищут сегодня.

      Строки повести сквозят холодком обреченности.

Чудь и Керк: «дисциплина революции должна быть живой. Оставим железо для цепей и тюрем».

Галкин – себе: «оставим пока; будут и вам цепи и тюрьмы». Тогда и спросите: а так ли она неистребима – жизнь? Как вы верите в повести. И верно ли, что – могуча?

            Серж знает, что пишет. Знает и цену девиза на стенке сельского клуба:

Слава ОГПУ!

 

 

3.

            Он сидел во французской и испанской тюрьме. Иопять– во французской. А после – в советской. Вы поддерживаете генеральную линию товарища Сталина? Нет? Считаете,бюрократы и чекисты губят революцию? Вините Коминтерн в расколе рабочих Европы и гибели германской революции 1923 года, которую вы готовили? Лично знаете Радека, Рыкова, Томского, Троцкого? Разедляете их взгляды?

–Да.

–Извольте: ваших книг не издают; из партии – гонят; вГПУ – не цацкаются. Троцкист. Анархист. Уклонист. Иностранец. Шпион? Нам это устроить – раз плюнуть. Тут – не Париж, где за помощь «бандитам Боно» вам дали пять лет, а отпустили через два.

«Здесь вас ждут многие годы тюрьмы», – говорит Сержу следователь Рутковский. Груз угроз висит на разочаровании и ранах: революция –предана, партия – враждебна, жена – больна. В гостях у писателя Пильняка она, оттолкнув чашку с чаем, вдруг кричит: «Не пейте! Всё отравлено!» Всё и впрямь отравлено в этом безнадежном краю. Паранойя – следствие вечных гонений.

Сколько времени провел он в тюрьмах Питера и Москвы? Сперва – несколько недель. Достаточно, чтобы выносить понимание и подарить жизнь слову… Потом – почти девяносто дней.Хватило, чтобы понять: ему не оставят места в стране, которую он любит, и в деле, которому отдает себя.

Да и есть ли еще это дело? Болтовня агитаторов, скрип стукачей и интриги вождей. Ледяные глаза чекистов. Годы ссылки. Это – твоя Революция?

Нет! Моя Революция – Человек!

Человек – только ради него стоит менять мир. Только ради него надо

…быть сильным, нужно быть твердым,

Нужно продолжать,

И я продолжу

Ну а ссылка? Онанамного лучше тюрьмы! Вольный воздух, свободное небо. Улиц пыль. Загородный простор. Тюремные стены учат ценить всё это.

            Пустой, потонувший в снежно-пыльных степях Оренбург. Где девчонка в столовой и свой веник бы съела, кабы могла. И готова отдаться за горсть хлебных крох. Предлагает себя – на, бери… Где воруют еду не в доход, а чтоб еще малость пожить. И попробуй – озлись. У тебя же червоцны в кармане – обменянный валютный гонорар, полученный из Франции за новый рассказ.Так что жуй свой ломоть. И молчи.

 

4.

            Серж родился в Брюсселе. В семье беглецов. Отец – Лев Кибальчич, брат видного подпольщика, член «Народной воли», унтер-офицер конной гвардии – успел бежать в Европу, скрыться, исчезнуть, спастись. А его сын – Сергей Львович, участник анархистского движения в Бельгии, Франции и Испании и писавший в подрывной печати под именем Виктор Серж – наоброт.

Едва телеграф простучал: революция в Питере– он помчался в неведомую Россию. В пути познакомился с военным, пробиравшимся на родину с Ближнего Востока. Тот сказал: «Я традиционалист, монархист, империалист, панславист. Моя сущность именно русская… Ваша сущность тоже истоинно русская, но совершенно противоположная: спонтанная анархия, элементарная распущенность, беспорядочные убеждения… Я люблю всё русское, даже то, с чем должен бороться, что представляете собой вы…»

Николай Гумилев – а это был он – с тонкостью и точностью блистательного поэта отразил две стороны русского, которые неразлучно непримиримы и сегодня. Они встретятся еще несколько раз в Петрограде. А в 1921-м Виктор будет упорно, но напрасно биться за жизнь Гумилева. Того расстреляют в красный террор. Который годы спустя Серж опишет в романе «Завоеванный город» – книге про то, что он видел и пережил:

Северная Коммуна. Голод. Белые. Фронт. Кто останется, когда лучших убьют? Мгла.

Меньше болтать – больше делать, товарищ. Марш-марш.

Эта часть его жизни – от вступления в партию большевиков до изгнания из нее, со всеми душевыми муками, сомнениями, смертями и открытиями – подробно описана в книге «От революции к тоталитаризму: воспоминания революционера». Но она выйдет много лет спустя,в 1951-м – после его смерти.

А до того пережить предстоит многое. Включая такую острую убежденность, что в СССР его казнят, а после – оболгут, что он шлет на Запад завещание –краткое изложение своих идей и ценностей. Они важны для понимания его творчества и судьбы. Серж настаивает: «…По трем основным пунктам я остаюсь и останусь, чего бы мне это ни стоило, откровенно непримиримым и умолкну лишь вынужденно»

Вот эти пункты. Начнем с последнего:

«Защита мышления… Корыстный страх перед инакомыслием ведет к самому парализующему ханжескому догматизму. Я считаю, что социализм может расти интеллектуально лишь путем соревнования, исследования, борьбы идей; что следует бояться не ошибки… а застоя и реакции. <…>».

В середине: «Защита истины… Я не согласен ни с систематическим переписыванием истории и литературы, ни с сокрытием всякой серьезной информации в печати (сведенной к агитационной функции). Считаю истину условием сохранения интеллектуального и нравственного здоровья общества. <…>»

И – первый: «Защита человека. Уважение к человеку. Нужно вернуть ему права, безопасность, самоценность. Без этого социализм невозможен. Без этого всё лживо, неудачно, порочно. <…>»

Москва 1 февраля 1933 года.

 

5.

В день, когда письмо привезли в Париж, предчувствия оправдались. К счастью – не все. Через три года заключения и ссылки Серж, лишенный рукописей и имущества, но с семьей, покинет СССР. Он выучит наизусть что-то из своей прозы («Белое море» и ряд вещей уже издны на Западе) и стихи.

Они до нас дошли.

Стихи его удивительно прозрачны и легки. Хотя в них немало «железобетона», «гранита», «арматуры», «железа», «гибели» и прочих гнятущих субстанций. Как при таком изобилии метафорических тяжестей автору удалось сберечь их почти неуловимую свободу – тайна. Очевидно в этом – секрет его высокого дарования.

Вот несколько строки из стихотворения (просто для примера –полностью вы прочтете его стихи в книге), посвященного дорогому Сержу человеку – товарищу, непримиримрму оппозиционеру, борцу со сталинщиной,питерскому рабочему Эльцыну, отправленному на Кубань и там убитому:

…Я спешил по улицам, читал газеты,

Видел людей в канцеляриях,

Кто-то солгал мне, я тоже солгал,

Мы улыбнулись,

И мне заплатили за то, что напрасно терзали мой ум.

 

Я поприветствовал мертвого. Дождь тихо плакал

Над дощатым дешевым гробом, покрытым красным полотнищем.

И пели нестройно пьяные голоса.

 

Ты был еще жив.

 

Нужно быть сильным, нужно быть твердым,

Нужно продолжать,

И я продолжу,

Но это действительно нелегко.

 

И все понимать!

 

Наполни меня покоем, тихий и теплый вечер,

Мне так это нужно.

  • Когда остановится поезд, настанет глубокая ночь.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   . 

Тоска беспредельна,

Обрез, самодельная пуля,

Сердце пробито,

Лоб треснул под тяжелым прикладом,

Легкая смерть.

Тишина.

Это то, что сейчас назвали бы «музыка улиц». Рэп 20-х годов ХХ века. А что напишешь про рэп? Он сам говорит за себя. Серж не читал со цены. Знал Хармса, но не искал партнеров по баттлу. Он писал стихи. А в них – всё то же: с одной стороны – «будь твердым, товарищ», «больше тебе ничего не осталось»; а с другой –  «тишина», «настанет глубокая ночь», «этой ночью тебя убили», «мир окутала тьма». Так он рифмовал свою просу и стихи.

Эти написаны в дни похорон Эльцина. Но его гибель, увы, не начинала и не завершала черед смертей друзей поэта. Все «революционеры 1927 года, – напишет он в мемуарах, – решили ли они бесконечно унижаться из верности партии или бесконечно сопротивляться из верности социализму – прошли своим страшным путем до конца». Почти все канули во мглу и тишину в конце 30-х. Остальных добили в 40-х. Выжили единицы.

Серж продержался дольше многих.

 

6.

Подробности жизни этого удивительного человека доступны в Сети и в печатных статьях и книгах – его мемуарах, воспоминаниях друзей и исследованиях. Спасибо биографу Сержа и переводчику его текстов Ричарду Гриману– автору предисловия к первому изданию романа «Завоеванный город», выпущенному в 2002 году НПЦ «Праксис».

            Спасибо Кириллу Медведеву – переводчику стихов Сержа, вышедших в сборнике «Сопротивление» изданном «Свободным марксистским издательством».

Спасибо критику Владимиру Бондаренко, много сделавшему, чтобы в России вспомнили о Серже. Он написал о нем первые статьи. Он нашел в Мексике и добился издания прекрасного романа «Дело Тулеева» – первого текста Сержа, увидевшего свет в России в журнале «Урал» в 1989-м.

Да и я писал в послесловии к русскому изданию романа «Когда нет прощения».

Надеюсь,мы недолго будем ждать выхода в свет большой биографии Сержа, над которой работает швейцарский исследователь Жиль Зильберштейн.

В уже опубликованных и будущих авторских текстах и интервью этих и других исследователей Сержа,читатель найдет яркие штрихи, сюжетные зарисовки и целые полотна жизни нашего героя. От рождения, анархической юношеской мятежности и мытарств в Бельгии, Франции и Испании, приезда в Россию, участия в гражданской войне, сопротивления сталинизму, заключения и изгнания из СССР – до вступления в борьбу за демократический социализм в Европе, дружбы с сыном Троцкого Львом Седовым и политического разрыва с его отцом, о сопротивлении наступающем нацизму, бегстве в Мексику от вторжения гитлеровских армий и гибели в Мехико в 1947 году.

Но когда Серж в 1931-м – между двумя «посадками», в свою последнюю вольную осень в России – писл «Белое море», он, конечно, не ведал своей судьбы. Хотя, возможно, что-то чувствовал. Но говорил об интуициях шифрованно…

«Когда мужчина и женщина знают друг друга так хорошо, что им не нужно говорить, и можно забыть язык» –очень точно сказал писатель о своих отношениях с любимой женой Блюмой Иосилевич. Той самой – сестрой первой супруги Даниила Хармса, погибшей в лагере Эстер Русаковой. И композитора Поля Марселя (Леопольда Иоселевича), проведшего почти десять лет в лагерях. И несчастной Аниты Русаковой – бедной измученной девочки, почти подростка, которую чекисты принудили оговорить Сержа. Да так хитро, что она была уверена, что спасет его. Велики и страшны беды этой семьи… 

 

7.

            Имена, лица, события, географические названия, годы, вехи, следы. Вечные запятые на картах наших жизней.

            Не мудрено, что Серж так любит перечисления и повторы. По той же причине, что и Гертруда Стайн, и Хеменгуэй. С одной стороны – они подчеркивают монотонность движения бытия, и особенно – ее внезапные срывы – яркие вспышки судьбы; с другой – череду воспоминаний, что так часто возвращаются.

Его сраванения будто выбиты в тексте резцами первых пятилеток: паровая машина будто зверь «пожирает блестящие груды угля»; и как «вой огромного животного» – сирена ледокола. А имя кораблю – «Огюст Бланки». О, Бланки-Бланки, мечтатель, наследник Бабефа… Где твой «заговор равных»? Разудалый восставший народ? Тридцать семь лет он скитался по тюрьмам. В общей сложности. И всё же прекрасная Франция, брат мой, тебя пощадила. А здесь ты, наверно, давно бы лежал в безымянной могиле. Друг Огюст – человек-ледокол.

            И никакие бланки больше тебе уже не нужны. Ты, Бланки, навеки вписан в реестры страдальцев-борцов. И до планки твоей мало кому дано дотянуться. Разве что петлю на нее забросить? Впрочем, куда спешить? Кому надо – тот в свой черед и веревку пристроит и мыло найдет.

А пока – расстрел тюленей. Артель охотников в Белом море согласно палана истребляет стада тюленей и их пушистых младенцев-бельков. Стрелки – метки. Умельцы – ловки. Их бьют и свежуют так быстро и споро, что сложно не прочесть в этих сценах еще одну интуицию Сержа – расстрел «старых революционеров», когда-то героев, вождей, а во второй половине тридцатах – добычи свинцовых лубянских ночей. 

            И еще одно прозрение. В кают-кампании ледокола, Керк настраивает приемник на парижскую волну.И слышит: из-за многих миль некая дама говорит об умении нравиться. Керк не знает французского. Но слышит музыку ее голоса. Он «благотворен, точно брызги ароматного одеколона, освежающего грязную кожу, пропахшую потом…» Керк улыбается: пусть Европа – лишь лиловая черточка на горизонте. А скоро уйдет – за. Но есть парижская волна, а значит – есть и она.

Это там точат ножи? Хотят меня зарезати? Что-то не склеивается. Он пытается выключить радио, не выходит, и он кричит в динамик навстречу пленительной речи: «Заткнись уже, мадам!» Не мешай. Ему нужно, просто дьявольски необходимо обдумать кое-что перед сном. Что важнее: итоги тюленьей охоты и рационализация бригад, или белый медведь средь сияния льдов? И тени – прозрачные, синие...

            Память о ветрах«со Шпицбергена или, быть может, из Гренландии или с Северного полюса», что не так уж давно«порывами проносились над угрюмым руслом Невы», имороз, что «терзал гранит»… Оглазах «выходивших из душных обиталищ людей», что«будто тысячи одетых в шкуры опасливо выбирались они из полных ужасающего животного зловония пещер»… Где «ютились в обледенелых жилищах», каждый обитаемый угол которых «походил на берлогу», а«застаревшая вонь проникала даже в шубы, которые они надевали, чтобы пойти в соседнюю комнату вырвать несколько досок из паркета для поддержания огня – или взять книгу – или выбросить в чулан в конце коридора ночные нечистоты на кучу отбросов, также покрытых великолепным инеем… Холод свободно проникал через выбитые стекла».Доисторический мрак.

Петроград 18-го года, куда прибыл Серж вершить революцию и творить новый мир – ушел навсегда. Город из стихотворения «Город», которое вы тоже найдете в книге:

Город, город недвижим

Средь заснеженных равнин.

Я знаю, какое пламя

Тебя пожирает под снегом.

.    .    .    .    .    .    .    .    .    .

Нет, ты не кладбище, город,

Ты движешься в неизведанное,

И не узнать наперед,

Рассвет или смерть тебя ждет.

 

Обратного нет пути,

Нужно дальше идти.

            Движение. Вот главный мотив. Он вновь и вновь возникает в стихах и прозе Сержа. Движение – единственный способ хоть с криком прорваться через пожар, хоть немо во мгле не замерзнуть в лиловом льду.

Впрочем, это не только мотив. «Идем же, идем – пора!» – это принцип, ценность, девиз. Рыцарь светлой и живой Революции Человека Виктор Серж – не имевший щита – написал его на собственном сердце. 

И потому, вчитываясь в его тексты, не так уж сложно при случае ощутить себя внутри его парижского стиха – тем самым полуночником, «что идет по мосту от одной Коммуны к другой, чувствуя рядом тени расстрелянных братьев и с ними – надежду…»

И – следом за Сержем – сказать:предпочитаю cдохнуть в дороге. Ведь ничего лучшего не остается.

2018

Телефон: